произносит речи, пользуется всяким случаем. Правительства посылают, со всего
мира, делегатов на "всемирную выставку" - Оуэн уже между ними, просит их
взять с собой оливковую ветку, весть призыва к разумной жизни и согласию - а
те не слушают его, думают о будущих крестах и табатерках. Оуэн не унывает.
Одним туманным октябрьским днем 1858 лорд Брум - очень хорошо знающий,
что в ветхой общественной барке течь все сильнее, но чающий еще, что ее
можно так проконопатить, что на наш век хватит, - совещался о пакле и смоле
в Ливерпуле, на втором сходе Social science association 288.
Вдруг делается какое-то движение, тихо несут на носилках бледного,
больного Оуэна на платформу. Он через силу нарочно приехал из Лондона, чтоб
повторить свою благую весть о возможности сытого и одетого общества, о
возможности общества без палача. С уважением принял лорд Брум старца - они
когда-то были близки; тихо поднялся Оуэн и слабым голосом сказал о
приближении другого времени... нового согласия, new harmony, и речь (193)
его остановилась, силы оставили... Брум докончил фразу и подал знак, тело
старца склонилось - он был без чувств; тихо положили его на носилки и в
мертвой тишине пронесли толпой, пораженной на этот раз каким-то
благоговением, она будто чувствовала, что тут начинаются какие-то не совсем
обыкновенные похороны и тухнет что-то великое, святое и оскорбленное.
Прошло несколько дней, Оуэн немного оправился и одним утром сказал
своему другу и помощнику Ригби, чтоб он укладывался, что он хочет ехать.
- Опять в Лондон? - спросил Ригби.
- Нет, свезите меня теперь на место моего рождения, я там сложу мои
кости.
И Ригби повез старца в Монгомеришир, в Ньютоун, где за восемьдесят
восемь лет тому назад родился этот странный человек, апостол между
фабрикантами...
"Дыхание его прекратилось так тихо, - пишет его старший сын, один
успевший еще приехать в Ньютоун до кончины Оуэна, - что я, державший его
руку, едва заметил - не было ни малейшей борьбы, ни одного судорожного
движения". Ни Англия, ни весь мир точно так же не заметили, как этот
свидетель a decharge 289 в уголовном процессе человечества перестал дышать.
Английский поп втеснил его праху отпевание вопреки желанию небольшой
кучки друзей, приехавших похоронить его; друзья разошлись, Томас Олсоп 290
протестовал смело, благородно - and all was over 291.
Хотелось мне сказать несколько слов об нем, но, унесенный общим
Wirbelwindом 292, я ничего не сделал, трагическая тень его отступала дальше
и дальше, терялась за головами, за резкими событиями и ежедневной пылью -
вдруг на днях я вспомнил Оуэна и мое намерение написать о нем что-нибудь.
Перелистывая книжку "Westminster Review", я нашел статью о нем и
прочитал ее. всю, внимательно. Статью эту писал не враг Оуэна, человек
солидный, рассудительный, умеющий отдавать должное заслугам и заслуженное
недостаткам, а между тем я положил книгу с стран(194)ным чувством боли,
оскорбления, чего-то душного; с чувством, близким к ненависти за вынесенное.
Может, я был болен, в дурнем расположении, не понял?.. Я взял опять
книжку, перечитал там-сям, - все то же действие.
"Больше чем двадцать последних лет жизни Оуэна не имеют никакого
интереса для публики.
Ein unnutz Leben ist ein frfler Tod 293.
Он сзывал митинги, но почти никто н