о и представил бы себе тринадцатилетний
возраст... Мы вчера только что из Москвы, тут где-нибудь неподалеку старик
садовник троит мятную воду... На нас, дубравных жителей, леса и деревья
роднее действуют моря и гор.
Мы говорили об Италии, о поездке в Ментону, говорили о Медичи, с
которым она была коротко знакома, об Орсини, и не говорили о том, что тогда
меня и ее, вероятно, занимало больше всего.
Ее искреннее участие я видел в ее глазах и молча благодарил ее... Что я
мог ей сказать нового?
Стал перепадать дождь; он мог сделаться сильным и ". продолжительным,
мы воротились домой.
В гостиной был маленький, тщедушный старичок, седой как лунь, с
необычайно добродушным лицом, с чистым, светлым, кротким взглядом, - с тем
голубым детским взглядом, который остается у людей до глубокой старости, как
отсвет великой доброты 286.
Дочери хозяйки дома бросились к седому дедушке; видно было, что они
приятели.
Я остановился в дверях сада.
- Вот, кстати, как нельзя больше, - сказала их мать, протягивая старику
руку, - сегодня у меня есть, чем вас угостить. Позвольте вам представить
нашего русского друга. Я думаю, - прибавила она, обращаясь ко мне, - вам
приятно будет познакомиться с одним из ваших патриархов.
- Robert Owen, - сказал, добродушно улыбаясь, старик, - очень, очень
рад.
Я сжал его руку с чувством сыновнего уважения; если б я был моложе, я
бы стал, может, на колени и просил бы старика возложить на меня руки. (190)
Так вот отчего у него добрый, светлый взгляд, вот отчего его любят
дети... Это тот, один трезвый и мужественный присяжный "между пьяными" (как
некогда выразился Аристотель об Анаксагоре), который осмелился произнести
not guilty человечеству, not guilty преступнику. Это тот второй чудак,
который скорбел о мытаре и жалел о падшем и который, не потонувши, прошел
если не по морю, то по мещанским болотам английской жизни, не только не
потонувши, но и не загрязнившись!
...Обращение Оуэна было очень просто; но и в нем, как в Гарибальди,
середь добродушия просвечивала сила и сознание, что он - власть имущий. В
его снисходительности было чувство собственного превосходства; оно, может,
было следствием постоянных сношений с жалкой средой; вообще он скорее
походил на разорившегося аристократа, на меньшого брата большой фамилии, чем
на плебея и социалиста.
Я тогда совсем не говорил по-английски; Оуэн не знал по-французски и
был заметно глух. Старшая дочь хозяйки предложила нам себя в драгоманы: Оуэн
привык так говорить с иностранцами.
- Я жду великого от вашей родины, - сказал мне Оуэн, - у вас поле чище,
у вас попы не так сильны, предрассудки не так закоснели... а сил-то... а
сил-то! Если б император хотел вникнуть, понять новые требования
возникающего гармонического мира, как ему легко было бы сделаться одним из
величайших людей.
Улыбаясь, просил я моего драгомана сказать Оуэну, что я очень мало имею
надежд, чтоб Николай сделался его последователем.
- А ведь он был у меня в Ленарке.
- И, верно, ничего не понял?
- Он был тогда молод и, - Оуэн засмеялся, - и очень жалел, что мой
старший сын такого высокого роста и fie идет в военную службу. А, впрочем,
он меня приглашал в Россию.
- Теперь он стар, но так же ничего не понимает и, наверное, еще больше
жалеет, что не все люди большого роста идут в солдаты. Я видел письмо,
к
возраст... Мы вчера только что из Москвы, тут где-нибудь неподалеку старик
садовник троит мятную воду... На нас, дубравных жителей, леса и деревья
роднее действуют моря и гор.
Мы говорили об Италии, о поездке в Ментону, говорили о Медичи, с
которым она была коротко знакома, об Орсини, и не говорили о том, что тогда
меня и ее, вероятно, занимало больше всего.
Ее искреннее участие я видел в ее глазах и молча благодарил ее... Что я
мог ей сказать нового?
Стал перепадать дождь; он мог сделаться сильным и ". продолжительным,
мы воротились домой.
В гостиной был маленький, тщедушный старичок, седой как лунь, с
необычайно добродушным лицом, с чистым, светлым, кротким взглядом, - с тем
голубым детским взглядом, который остается у людей до глубокой старости, как
отсвет великой доброты 286.
Дочери хозяйки дома бросились к седому дедушке; видно было, что они
приятели.
Я остановился в дверях сада.
- Вот, кстати, как нельзя больше, - сказала их мать, протягивая старику
руку, - сегодня у меня есть, чем вас угостить. Позвольте вам представить
нашего русского друга. Я думаю, - прибавила она, обращаясь ко мне, - вам
приятно будет познакомиться с одним из ваших патриархов.
- Robert Owen, - сказал, добродушно улыбаясь, старик, - очень, очень
рад.
Я сжал его руку с чувством сыновнего уважения; если б я был моложе, я
бы стал, может, на колени и просил бы старика возложить на меня руки. (190)
Так вот отчего у него добрый, светлый взгляд, вот отчего его любят
дети... Это тот, один трезвый и мужественный присяжный "между пьяными" (как
некогда выразился Аристотель об Анаксагоре), который осмелился произнести
not guilty человечеству, not guilty преступнику. Это тот второй чудак,
который скорбел о мытаре и жалел о падшем и который, не потонувши, прошел
если не по морю, то по мещанским болотам английской жизни, не только не
потонувши, но и не загрязнившись!
...Обращение Оуэна было очень просто; но и в нем, как в Гарибальди,
середь добродушия просвечивала сила и сознание, что он - власть имущий. В
его снисходительности было чувство собственного превосходства; оно, может,
было следствием постоянных сношений с жалкой средой; вообще он скорее
походил на разорившегося аристократа, на меньшого брата большой фамилии, чем
на плебея и социалиста.
Я тогда совсем не говорил по-английски; Оуэн не знал по-французски и
был заметно глух. Старшая дочь хозяйки предложила нам себя в драгоманы: Оуэн
привык так говорить с иностранцами.
- Я жду великого от вашей родины, - сказал мне Оуэн, - у вас поле чище,
у вас попы не так сильны, предрассудки не так закоснели... а сил-то... а
сил-то! Если б император хотел вникнуть, понять новые требования
возникающего гармонического мира, как ему легко было бы сделаться одним из
величайших людей.
Улыбаясь, просил я моего драгомана сказать Оуэну, что я очень мало имею
надежд, чтоб Николай сделался его последователем.
- А ведь он был у меня в Ленарке.
- И, верно, ничего не понял?
- Он был тогда молод и, - Оуэн засмеялся, - и очень жалел, что мой
старший сын такого высокого роста и fie идет в военную службу. А, впрочем,
он меня приглашал в Россию.
- Теперь он стар, но так же ничего не понимает и, наверное, еще больше
жалеет, что не все люди большого роста идут в солдаты. Я видел письмо,
к