оторое вы адресовали к нему, и, скажу откровенно, не понимаю, зачем вы его
писали. Неужели вы в самом деле надеетесь? (191)
- Пока человек жив, не надобно в нем отчаиваться. Мало ли какое событие
может раскрыть душу! Ну, а письмо мое не подействует, и он бросит его, что ж
за беда, я сделал свое. Он не виноват, что его воспитание и среда, в которой
живет, - сделали его неспособным понимать истину. Тут надобно не сердиться,
а жалеть.
Итак, этот старец свое всеотпущение грехов распространял не только на
воров и преступников, а даже на Николая! Мне на минуту сделалось стыдно.
Не потому ли люди ничего не простили Оуэну, ни даже предсмертное
забытье его и полуболезненный бред о духах?
Когда я встретил Оуэна, ему был восемьдесят второй год (род. 1771). Он
шестьдесят лет не сходил с арены.
Года три спустя после Seven Oaksa я еще раз мельком видел Оуэна. Тело
отжило, ум туск и иногда бродил, разнуздавшись, по .мистическим областям
призраков и теней. А энергия была та же и тот же голубой взгляд детской
доброты и то же упованье на людей! У него не было памяти на зло, он старые
счеты забыл, он был тот же молодой энтузиаст, учредитель New Lanarka; худо
слышавший, седой, слабый, но так же проповедовавший уничтожение казней и
стройную жизнь общего труда. Нельзя было без глубокого благоговения видеть
этого старца, идущего медленно и неверной стопой на трибуну, на которой
некогда его встречали горячие рукоплескания блестящей аудитории и на которой
пожелтелые седины его вызывали теперь шепот равнодушия и иронический смех.
Безумный старик, с печатью смерти на лице, стоял, не сердясь, и просил
кротко, с любовью час времени. Казалось, можно бы было дать ему этот час за
шестидесятипятилетнюю беспорочную службу; но ему в нем отказывали, он
надоел, он повторял одно и то же, а главное, он глубоко обидел толпу, он
хотел отнять у нее право болтаться на виселице и смотреть, как другие на ней
болтаются; он хотел у них отнять подлое колесо, которое сзади подгоняет, и
отворить селлюлярную клетку, эту бесчеловечную mater dolorosa 287 для духа,
которой светская инквизиция заменила монашеские ящики с ножами. За это
святотатство толпа готова была побить Оуэна каменьями, но (192) и она
сделалась человеколюбивее: камни вышли из моды; им предпочитают грязь, свист
и журнальные статейки.
Другой старик, такой же фанатик, был счастливее Оуэна, когда слабыми,
столетними руками благословлял малого и большого на Патмосе и только
лепетал: "Дети! любите друг друга!" Простые люди и нищие не хохотали над
ним, не говорили, что его заповедь нелепость; между этими плебеями не было
золотой посредственности мещанского мира - больше лицемерного, чем
невежественного, больше ограниченного, чем глупого. Принужденный оставить
свой New Lanark в Англии, Оуэн десять раз переплывал океан, думая, что
семена его учения лучше взойдут на новом грунте, забывая, что его расчистили
квекеры и пуритане, и, наверно, не предвидя, что пять лет после его смерти
джефферсоновская республика, первая провозгласившая права человека,
распадется во имя права сечь негров. Не успев и там, Оуэн снова является на
старой почве, стучится ста руками во все двери, у дворцов и хижин, заводит
базары, которые послужат типом роч-дельского общества и кооперативных
ассосиаций, издает книги, издает журналы, пишет послания, собирает митинги,
писали. Неужели вы в самом деле надеетесь? (191)
- Пока человек жив, не надобно в нем отчаиваться. Мало ли какое событие
может раскрыть душу! Ну, а письмо мое не подействует, и он бросит его, что ж
за беда, я сделал свое. Он не виноват, что его воспитание и среда, в которой
живет, - сделали его неспособным понимать истину. Тут надобно не сердиться,
а жалеть.
Итак, этот старец свое всеотпущение грехов распространял не только на
воров и преступников, а даже на Николая! Мне на минуту сделалось стыдно.
Не потому ли люди ничего не простили Оуэну, ни даже предсмертное
забытье его и полуболезненный бред о духах?
Когда я встретил Оуэна, ему был восемьдесят второй год (род. 1771). Он
шестьдесят лет не сходил с арены.
Года три спустя после Seven Oaksa я еще раз мельком видел Оуэна. Тело
отжило, ум туск и иногда бродил, разнуздавшись, по .мистическим областям
призраков и теней. А энергия была та же и тот же голубой взгляд детской
доброты и то же упованье на людей! У него не было памяти на зло, он старые
счеты забыл, он был тот же молодой энтузиаст, учредитель New Lanarka; худо
слышавший, седой, слабый, но так же проповедовавший уничтожение казней и
стройную жизнь общего труда. Нельзя было без глубокого благоговения видеть
этого старца, идущего медленно и неверной стопой на трибуну, на которой
некогда его встречали горячие рукоплескания блестящей аудитории и на которой
пожелтелые седины его вызывали теперь шепот равнодушия и иронический смех.
Безумный старик, с печатью смерти на лице, стоял, не сердясь, и просил
кротко, с любовью час времени. Казалось, можно бы было дать ему этот час за
шестидесятипятилетнюю беспорочную службу; но ему в нем отказывали, он
надоел, он повторял одно и то же, а главное, он глубоко обидел толпу, он
хотел отнять у нее право болтаться на виселице и смотреть, как другие на ней
болтаются; он хотел у них отнять подлое колесо, которое сзади подгоняет, и
отворить селлюлярную клетку, эту бесчеловечную mater dolorosa 287 для духа,
которой светская инквизиция заменила монашеские ящики с ножами. За это
святотатство толпа готова была побить Оуэна каменьями, но (192) и она
сделалась человеколюбивее: камни вышли из моды; им предпочитают грязь, свист
и журнальные статейки.
Другой старик, такой же фанатик, был счастливее Оуэна, когда слабыми,
столетними руками благословлял малого и большого на Патмосе и только
лепетал: "Дети! любите друг друга!" Простые люди и нищие не хохотали над
ним, не говорили, что его заповедь нелепость; между этими плебеями не было
золотой посредственности мещанского мира - больше лицемерного, чем
невежественного, больше ограниченного, чем глупого. Принужденный оставить
свой New Lanark в Англии, Оуэн десять раз переплывал океан, думая, что
семена его учения лучше взойдут на новом грунте, забывая, что его расчистили
квекеры и пуритане, и, наверно, не предвидя, что пять лет после его смерти
джефферсоновская республика, первая провозгласившая права человека,
распадется во имя права сечь негров. Не успев и там, Оуэн снова является на
старой почве, стучится ста руками во все двери, у дворцов и хижин, заводит
базары, которые послужат типом роч-дельского общества и кооперативных
ассосиаций, издает книги, издает журналы, пишет послания, собирает митинги,