но Гефнер был беспощаден, тогда муж двух
полиций вдруг вскочил с раскрасневшимся лицом, со слезами на глазах и
сказал: "Ну да, я во многом виноват, но не ему меня обвинять", и он бросил
на стол письмо префекта, из которого ясно было, что и Гефнер получал от него
деньги.
В Париже проживал некий Н, тоже австрийский рефюжье, я
познакомился с ним в конце 1848 года. Товарищи его рассказывали об нем
необыкновенно храбрый поступок во время революции в Вене. У инсургентов
недоставало пороха, Н вызвался привезти по железной дороге и
привез. Женатый и с детьми, он бедствовал в Париже. В 1853 году я его нашел
в Лондоне в большой крайности; он занимал с семьею две небольшие комнатки в
одном из самых бедных переулков Соо. Все не спорилось в его руках. Завел он
было прачечную, в которой его жена и еще один эмигрант стирали белье, а
Н развозил его - но товарищ уехал в Америку, и прачечная
остановилась.
Ему хотелось поместиться в купеческую контору - очень неглупый человек
и с образованием, он мог заработать хорошие деньги, но reference 280,
reference, без reference в Англии ни шагу. Я ему дал свою; по поводу этой
рекомендации один немецкий рефюжье, О, заметил мне, что напрасно я
хлопочу, что человек этот не пользуется хорошей репутацией, что он будто бы
в связях с французской полицией. (184)
В это время Р привез в Лондон моих детей. Он принимал в
Н большое участие. Я сообщил ему, что об нем говорят.
Р расхохотался; он ручался за Н, как за самого
себя, и указывал на его бедность, как на лучшее опровержение. Последнее
убеждало отчасти и меня. Вечером Рушел гулять, возвратился поздно,
встревоженный и бледный. Он взошел на минуту ко мне и, жалуясь на сильную
мигрень, собирался лечь спать. Я посмотрел на него и сказал:
- У вас есть что-то на душе, heraus damrt! 281
- Да, вы отгадали... но дайте прежде честное слово, что вы никому не
скажете.
- Пожалуй, но что за шалости, - предоставьте моей совести.
- Я не мог успокоиться, услышавши от вас об Н, и, несмотря
на обещание, данное вам, я решился его спросить и был у него. Жена его на
днях родит, нужда страшная... чего мне стоило начать разговор. Я вызвал его
на улицу и, наконец, собрав все силы, сказал ему: знаете ли, что Г.
предупреждали в том-то и том-то, я уверен, что это клевета, поручите мне
разъяснить дело. "Благодарю вас, - отвечал он мне мрачно, - но это не нужно;
я знаю, откуда это идет. В минуту отчаяния, умирая с голода, я предложил
префекту в Париже мои услуги, чтобы держать его au courant 282 эмиграционных
новостей. Он мне прислал триста франков, и я никогда ему не писал потом".
Р чуть не плакал.
- Послушайте, пока жена его не родит и не оправится, даю вам слово
молчать; пусть идет в конторщики и оставит политические круги. Но, если я
услышу новые доказательства и он все-таки будет в сношениях с эмиграцией, я
его выдам. Черт с ним!
Р уехал. Дней через десять, во время обеда, взошел ко мне
Н, бледный, расстроенный.
- Вы можете понять, - говорил он, - чего мне стоит этот шаг, но, куда
ни смотрю, кроме вас, спасенья нет. Жена родит через несколько часов, в доме
ни угля, ни (185) чая, ни чашки молока, денег ни гроша, ни одной женщины,
которая бы помогла, не на что послать за акушером.
И он, действительно изнеможенный, бросился на стул и, покрыв лицо
руками, сказал:
- Остаетс
полиций вдруг вскочил с раскрасневшимся лицом, со слезами на глазах и
сказал: "Ну да, я во многом виноват, но не ему меня обвинять", и он бросил
на стол письмо префекта, из которого ясно было, что и Гефнер получал от него
деньги.
В Париже проживал некий Н, тоже австрийский рефюжье, я
познакомился с ним в конце 1848 года. Товарищи его рассказывали об нем
необыкновенно храбрый поступок во время революции в Вене. У инсургентов
недоставало пороха, Н вызвался привезти по железной дороге и
привез. Женатый и с детьми, он бедствовал в Париже. В 1853 году я его нашел
в Лондоне в большой крайности; он занимал с семьею две небольшие комнатки в
одном из самых бедных переулков Соо. Все не спорилось в его руках. Завел он
было прачечную, в которой его жена и еще один эмигрант стирали белье, а
Н развозил его - но товарищ уехал в Америку, и прачечная
остановилась.
Ему хотелось поместиться в купеческую контору - очень неглупый человек
и с образованием, он мог заработать хорошие деньги, но reference 280,
reference, без reference в Англии ни шагу. Я ему дал свою; по поводу этой
рекомендации один немецкий рефюжье, О, заметил мне, что напрасно я
хлопочу, что человек этот не пользуется хорошей репутацией, что он будто бы
в связях с французской полицией. (184)
В это время Р привез в Лондон моих детей. Он принимал в
Н большое участие. Я сообщил ему, что об нем говорят.
Р расхохотался; он ручался за Н, как за самого
себя, и указывал на его бедность, как на лучшее опровержение. Последнее
убеждало отчасти и меня. Вечером Рушел гулять, возвратился поздно,
встревоженный и бледный. Он взошел на минуту ко мне и, жалуясь на сильную
мигрень, собирался лечь спать. Я посмотрел на него и сказал:
- У вас есть что-то на душе, heraus damrt! 281
- Да, вы отгадали... но дайте прежде честное слово, что вы никому не
скажете.
- Пожалуй, но что за шалости, - предоставьте моей совести.
- Я не мог успокоиться, услышавши от вас об Н, и, несмотря
на обещание, данное вам, я решился его спросить и был у него. Жена его на
днях родит, нужда страшная... чего мне стоило начать разговор. Я вызвал его
на улицу и, наконец, собрав все силы, сказал ему: знаете ли, что Г.
предупреждали в том-то и том-то, я уверен, что это клевета, поручите мне
разъяснить дело. "Благодарю вас, - отвечал он мне мрачно, - но это не нужно;
я знаю, откуда это идет. В минуту отчаяния, умирая с голода, я предложил
префекту в Париже мои услуги, чтобы держать его au courant 282 эмиграционных
новостей. Он мне прислал триста франков, и я никогда ему не писал потом".
Р чуть не плакал.
- Послушайте, пока жена его не родит и не оправится, даю вам слово
молчать; пусть идет в конторщики и оставит политические круги. Но, если я
услышу новые доказательства и он все-таки будет в сношениях с эмиграцией, я
его выдам. Черт с ним!
Р уехал. Дней через десять, во время обеда, взошел ко мне
Н, бледный, расстроенный.
- Вы можете понять, - говорил он, - чего мне стоит этот шаг, но, куда
ни смотрю, кроме вас, спасенья нет. Жена родит через несколько часов, в доме
ни угля, ни (185) чая, ни чашки молока, денег ни гроша, ни одной женщины,
которая бы помогла, не на что послать за акушером.
И он, действительно изнеможенный, бросился на стул и, покрыв лицо
руками, сказал:
- Остаетс