ньких долгах - он был жалок и становился
диккенсовским лицом, - все еще доканчивал "Эрика", все еще мечтал, что
продаст его и заслужит разом талеры и лавры... но "Эрик" был упорен и не
оканчивался, и Мюллер, чтоб освежиться, дозволял себе, сверх пива, одну
роскошь - plaisir train 228 в воскресенье. Он платил очень дешево за большие
пространства и ничего не видал.
- Я еду на Isle of Wight 229, взад и вперед (помнится 4 шилл.), и
завтра утром рано буду опять в Лондоне.
- Что же ты увидишь там?
- Да, но зато четыре шиллинга...
Бедный Мюллер, бедный буммлер!
А впрочем, пусть он ездит в Рейд, не видавши его; лишь бы также не
видал будущего: в его гороскопе не осталось ни одной светлой точки, ни
одного шанса. Он, бедняга, безотрадно и бесследно исчезнет в лондонском
тумане.
Отрывок этот идет за описанием "горных вершин" эмиграции - от их вечно
красных утесов до низменных болот и "серных копей" 230. Я прошу читателя не
забы(162)вать, что в этой главе мы опускаемся с ним ниже уровня моря и
занимаемся исключительно илистым дном его, так, как оно было после
февральского шквала.
Почти все описанное здесь изменилось, исчезло; политические подонки
пятидесятых годов занесло новыми песками и новыми грязями. Истощился,
притих, вымер этот низменный мир волнений и гонений; отстой его успокоился и
занял свое место в слойке. Оставшиеся личности становятся редкостью, и я уж
люблю с ними встречаться.
Печально уродливы, печально смешны некоторые из образов, которые я хочу
вывести, но они все писаны с натуры, - бесследно исчезнуть и они не должны.
ЛОНДОНСКАЯ ВОЛЬНИЦА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ231
Простые несчастья и несчастья политические. - Учители и комиссионеры. -
Ходебщика и хожалые. - Ораторы и эпистолаторы. - Ничего не делающие
фактотумы и вечно занятые трутни. - Русские. - Воры. - Шпионы. Писано в 1856
- 1857
От серной шайки, как сами немцы называют марксидов, естественно и
недалеко перейти к последним подонкам, к мутной гуще, которая оседает от
континентальных толчков и потрясений на британских берегах и пуще всего в
Лондоне.
Можно себе представить, сколько противуположного снадобья захватывают с
собой с материка и оставляют в Англии приливы и отливы революций и реакций,
истощающих, как перемежающаяся лихорадка, европейский организм, и что за
удивительные слои людей низвергаются этими волнами и бродят по сырому,
топкому лондонскому дну. Каков должен быть хаос понятий, воззрений у этих
образцов всех нравственных формаций и реформаций, всех протестов, всех
утопий, всех отчаяний, всех надежд, встречающихся в закоулках, харчевнях и
питейных домах Лестер-сквера и его проселочных пере(163)улков. "Там, где, -
по выражению "Теймса", - обитает жалкое население чужеземцев, носящих шляпы,
каких никто не носит, и волосы там, где их не надобно, население несчастное,
убогое, загнанное и которого трепещут все сильные монархи Европы, кроме
английской королевы". Да, там действительно по public housaм 232 и харчевням
сидят эти чужие, эти гости, за джином с горячей водой, с холодной водой и
совсем без воды, с горьким портером в кружке и с еще больше горькими словами
на губах, поджидая революции, к которой они больше неспособны, и денег от
родных, которых никогда не получат,
Каких оригиналов, каких чудаков я не нагляделся между ними! Тут рядом с
коммунис
диккенсовским лицом, - все еще доканчивал "Эрика", все еще мечтал, что
продаст его и заслужит разом талеры и лавры... но "Эрик" был упорен и не
оканчивался, и Мюллер, чтоб освежиться, дозволял себе, сверх пива, одну
роскошь - plaisir train 228 в воскресенье. Он платил очень дешево за большие
пространства и ничего не видал.
- Я еду на Isle of Wight 229, взад и вперед (помнится 4 шилл.), и
завтра утром рано буду опять в Лондоне.
- Что же ты увидишь там?
- Да, но зато четыре шиллинга...
Бедный Мюллер, бедный буммлер!
А впрочем, пусть он ездит в Рейд, не видавши его; лишь бы также не
видал будущего: в его гороскопе не осталось ни одной светлой точки, ни
одного шанса. Он, бедняга, безотрадно и бесследно исчезнет в лондонском
тумане.
Отрывок этот идет за описанием "горных вершин" эмиграции - от их вечно
красных утесов до низменных болот и "серных копей" 230. Я прошу читателя не
забы(162)вать, что в этой главе мы опускаемся с ним ниже уровня моря и
занимаемся исключительно илистым дном его, так, как оно было после
февральского шквала.
Почти все описанное здесь изменилось, исчезло; политические подонки
пятидесятых годов занесло новыми песками и новыми грязями. Истощился,
притих, вымер этот низменный мир волнений и гонений; отстой его успокоился и
занял свое место в слойке. Оставшиеся личности становятся редкостью, и я уж
люблю с ними встречаться.
Печально уродливы, печально смешны некоторые из образов, которые я хочу
вывести, но они все писаны с натуры, - бесследно исчезнуть и они не должны.
ЛОНДОНСКАЯ ВОЛЬНИЦА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ231
Простые несчастья и несчастья политические. - Учители и комиссионеры. -
Ходебщика и хожалые. - Ораторы и эпистолаторы. - Ничего не делающие
фактотумы и вечно занятые трутни. - Русские. - Воры. - Шпионы. Писано в 1856
- 1857
От серной шайки, как сами немцы называют марксидов, естественно и
недалеко перейти к последним подонкам, к мутной гуще, которая оседает от
континентальных толчков и потрясений на британских берегах и пуще всего в
Лондоне.
Можно себе представить, сколько противуположного снадобья захватывают с
собой с материка и оставляют в Англии приливы и отливы революций и реакций,
истощающих, как перемежающаяся лихорадка, европейский организм, и что за
удивительные слои людей низвергаются этими волнами и бродят по сырому,
топкому лондонскому дну. Каков должен быть хаос понятий, воззрений у этих
образцов всех нравственных формаций и реформаций, всех протестов, всех
утопий, всех отчаяний, всех надежд, встречающихся в закоулках, харчевнях и
питейных домах Лестер-сквера и его проселочных пере(163)улков. "Там, где, -
по выражению "Теймса", - обитает жалкое население чужеземцев, носящих шляпы,
каких никто не носит, и волосы там, где их не надобно, население несчастное,
убогое, загнанное и которого трепещут все сильные монархи Европы, кроме
английской королевы". Да, там действительно по public housaм 232 и харчевням
сидят эти чужие, эти гости, за джином с горячей водой, с холодной водой и
совсем без воды, с горьким портером в кружке и с еще больше горькими словами
на губах, поджидая революции, к которой они больше неспособны, и денег от
родных, которых никогда не получат,
Каких оригиналов, каких чудаков я не нагляделся между ними! Тут рядом с
коммунис