мелькающих встречах - ничем не
наслаждаясь, ничему не удивляясь и торопясь к выходу - зачем? Затем, что его
миновать нельзя.
Возвращаясь к Мюллеру, я должен сказать, что не все же он жил бабочкой,
перелетая от Кронгартена - Под-Липы. Нет, и его молодость имела свою
героическую главу, он высидел целых пять лет в тюрьме - и никогда порядком
не знал, за что - так же как и философское правительство, которое его
засадило; тогда преследовали отголоски гамбахского праздника, студентских
речей, брудершафтоких тостов, буршентумоких идей и гугендбундских
воспоминаний. Вероятно, и Мюллер что-нибудь вспомнил, - его и посадили.
Конечно, во всех Пруссиях с Вестфалией и Рейнскими провинциями не было
субъекта меньше опасного для правительства, как Мюллер. Мюллер родился
зрителем, шафером, публикой. Во время берлинской революции 1848 - он отнесся
к ней точно так же - он бегал с улицы на улицу, подвергаясь то пуле, то
аресту, для того чтоб посмотреть, что там делается и что тут.
После революции отеческое управление короля-богослова и философа стало
тяжело, и Мюллер, походивши еще с полгода к Стеели и Пассаланье, начал
скучать. Звезда его стояла высоко - спасенье было возле. Полина
Гарсия-Виардо пригласила его к себе .в Париж. Она была так покрыта нашими
подснежными венками, так окружена северной любовью нашей, что сама состояла
на правах русской и имела, стало быть, в свою очередь неотъемлемое право на
чичеронство Мюллера в Берлине.
Виардо звала его погостить у них. Быть в доме у умной, блестящей,
образованной Виардо значило разом перешагнуть пропасть, которая делит
всякого туриста от парижского и лондонского общества, всякого немца без
особенных примет - от французов. Быть у нее в доме значило быть в кругу
артистов и либералов маррастовского цвета, литераторов, Ж. Санд и проч. Кто
не позавидовал бы Мюллеру и его дебютам в Париже.
На другой день после своего приезда он прибежал ко мне, совершенно
запаленный от устали и суеты, и, не имея времени сказать двух слов, выпил
бутылку вина, разбил стакан, взял мою трубочку и побежал в театр. В театре
он трубочку потерял и, проведя целую (159) ночь по разным полицейским домам,
- явился ко мне с повинной головой. Я отпустил ему грех бинокля - за
удовольствие, которое" мне он доставлял своим медовым месяцем в Париже. Тут
только он показал всю ширь своих способностей, он вырос ненасытностью всего
на свете - картин, дворцов, звуков, видов, потрясений, еды и питья.
Проглотив три-четыре дюжины устриц, он принимался за три других, потом за
омара, потом за целый обед, окончив бутылку шампанского, он наливал с таким
же наслаждением стакан пива, сходя с лестницы Вандомской колонны, он шел на
купол Пантеона, и там и тут удивляясь громким и наивным удивлением немца -
этого провинциала по натуре. Между волком и собакой 218 забегал он ко мне -
выпивал галон пива, ел что попало, и когда волк брал верх над собакой -
Мюллер уж сидел в райке какого-нибудь театра, заливаясь громким гутуральным
219 хохотом и потом, струившимся со всего лица его.
Не успел еще Мюллер досмотреть Париж и догадаться, что он становится
невыносимо противен - как Ж. Санд его увезла к себе в Nohant. Для элегантной
Виардо Мюллер a la longue 220 был слишком грузен; с ним случались в ее
гостиной разные несчастия - раз как-то он с неосторожной с
наслаждаясь, ничему не удивляясь и торопясь к выходу - зачем? Затем, что его
миновать нельзя.
Возвращаясь к Мюллеру, я должен сказать, что не все же он жил бабочкой,
перелетая от Кронгартена - Под-Липы. Нет, и его молодость имела свою
героическую главу, он высидел целых пять лет в тюрьме - и никогда порядком
не знал, за что - так же как и философское правительство, которое его
засадило; тогда преследовали отголоски гамбахского праздника, студентских
речей, брудершафтоких тостов, буршентумоких идей и гугендбундских
воспоминаний. Вероятно, и Мюллер что-нибудь вспомнил, - его и посадили.
Конечно, во всех Пруссиях с Вестфалией и Рейнскими провинциями не было
субъекта меньше опасного для правительства, как Мюллер. Мюллер родился
зрителем, шафером, публикой. Во время берлинской революции 1848 - он отнесся
к ней точно так же - он бегал с улицы на улицу, подвергаясь то пуле, то
аресту, для того чтоб посмотреть, что там делается и что тут.
После революции отеческое управление короля-богослова и философа стало
тяжело, и Мюллер, походивши еще с полгода к Стеели и Пассаланье, начал
скучать. Звезда его стояла высоко - спасенье было возле. Полина
Гарсия-Виардо пригласила его к себе .в Париж. Она была так покрыта нашими
подснежными венками, так окружена северной любовью нашей, что сама состояла
на правах русской и имела, стало быть, в свою очередь неотъемлемое право на
чичеронство Мюллера в Берлине.
Виардо звала его погостить у них. Быть в доме у умной, блестящей,
образованной Виардо значило разом перешагнуть пропасть, которая делит
всякого туриста от парижского и лондонского общества, всякого немца без
особенных примет - от французов. Быть у нее в доме значило быть в кругу
артистов и либералов маррастовского цвета, литераторов, Ж. Санд и проч. Кто
не позавидовал бы Мюллеру и его дебютам в Париже.
На другой день после своего приезда он прибежал ко мне, совершенно
запаленный от устали и суеты, и, не имея времени сказать двух слов, выпил
бутылку вина, разбил стакан, взял мою трубочку и побежал в театр. В театре
он трубочку потерял и, проведя целую (159) ночь по разным полицейским домам,
- явился ко мне с повинной головой. Я отпустил ему грех бинокля - за
удовольствие, которое" мне он доставлял своим медовым месяцем в Париже. Тут
только он показал всю ширь своих способностей, он вырос ненасытностью всего
на свете - картин, дворцов, звуков, видов, потрясений, еды и питья.
Проглотив три-четыре дюжины устриц, он принимался за три других, потом за
омара, потом за целый обед, окончив бутылку шампанского, он наливал с таким
же наслаждением стакан пива, сходя с лестницы Вандомской колонны, он шел на
купол Пантеона, и там и тут удивляясь громким и наивным удивлением немца -
этого провинциала по натуре. Между волком и собакой 218 забегал он ко мне -
выпивал галон пива, ел что попало, и когда волк брал верх над собакой -
Мюллер уж сидел в райке какого-нибудь театра, заливаясь громким гутуральным
219 хохотом и потом, струившимся со всего лица его.
Не успел еще Мюллер досмотреть Париж и догадаться, что он становится
невыносимо противен - как Ж. Санд его увезла к себе в Nohant. Для элегантной
Виардо Мюллер a la longue 220 был слишком грузен; с ним случались в ее
гостиной разные несчастия - раз как-то он с неосторожной с