глийских университетах я не говорю: они существуют
исключительно для аристократии и для богатых. Студент, который бы вздумал у
нас (119) хвастаться своей белой костью или богатством, был бы отлучен от
"воды и огня", замучен товарищами.
Внешние различия, и то не глубокие, делившие студентов, шли из других
источников. Так, например, медицинское отделение, находившееся по другую
сторону сада, не было с нами так близко, как прочие факультеты; к тому же
его большинство состояло из семинаристов и немцев. Немцы держали себя
несколько в стороне и были очень пропитаны западномещанским духом. Все
воспитание несчастных семинаристов, все их понятия были совсем иные, чем у
нас, мы говорили разными языками; они, выросшие под гнетом монашеского
деспотизма, забитые своей риторикой и теологией, завидовали нашей
развязности; мы - досадовали на их христианское смирение 97.
Я вступил в физико-математическое отделение, несмотря на то что никогда
не имел ни большой способности, ни большой любви к математике. Учились ей мы
с Ником у одного учителя, которого мы любили за его анекдоты и рассказы; при
всей своей занимательности, он вряд мог ли развить особую страсть к своей
науке. Он знал математику включительно до конических сечений, то есть ровно
столько, сколько было нужно для приготовления гимназистов к университету;
настоящий философ, он никогда не полюбопытствовал заглянуть в
"университетские части" математики. Особенно замечательно при этом, что он
только одну книгу и читал, и читал ее постоянно, лет десять, это Франкеров
курс; но, воздержный по характеру и не любивший роскоши, он не переходил
известной страницы.
Я избрал физико-математический факультет потому, что в нем же
преподавались естественные науки, а к ним именно в это время развилась у
меня сильная страсть.
Довольно странная встреча навела меня на эти занятия.
После знаменитого раздела именья в 1822 году, о котором я рассказывал,
"старший братец" переехал на житье в Петербург. Долго об нем ничего не было
слышно, как вдруг разнесся слух, что он женился. Ему было за шестьдесят лет
тогда, и все знали, что, сверх совершенно(120)летнего сына, у него были
другие дети. Он именно женился на матери старшего сына; "молодой" тоже было
за пятьдесят. Этим браком он "привенчал"у как говорили встарь, своего сына.
Отчего же не всех детей? Мудрено было бы сказать отчего, если б главная
цель, с которой он все это делал, была неизвестна; он хотел одного- лишить
своих братьев наследства, и этого он достигал вполне "привенчиванием" сына.
В известное наводнение 1824 года старика залило водой в карете, он
простудился, слег и в начале 1825 года умер.
О сыне носились странные слухи: говорили, что он был нелюдим, ни с кем
не знался, вечно сидел один, занимаясь химией, проводил жизнь за
микроскопом, читал даже за обедом и ненавидел женское общество. Об нем
сказано в "Горе от ума":
- Он химик, он ботаник,
Князь Федор, наш племянник,
От женщин бегает и даже от меня.
Дяди, перенесшие на него зуб, который имели против отца, не называли
его иначе, как "Химик", придавая этому слову порицательный смысл и
подразумевая, что химия вовсе не может быть занятием порядочного человека.
Отец перед смертию страшно теснил сына, он не только оскорблял его
зрелищем седого отцовского разврата, ра
исключительно для аристократии и для богатых. Студент, который бы вздумал у
нас (119) хвастаться своей белой костью или богатством, был бы отлучен от
"воды и огня", замучен товарищами.
Внешние различия, и то не глубокие, делившие студентов, шли из других
источников. Так, например, медицинское отделение, находившееся по другую
сторону сада, не было с нами так близко, как прочие факультеты; к тому же
его большинство состояло из семинаристов и немцев. Немцы держали себя
несколько в стороне и были очень пропитаны западномещанским духом. Все
воспитание несчастных семинаристов, все их понятия были совсем иные, чем у
нас, мы говорили разными языками; они, выросшие под гнетом монашеского
деспотизма, забитые своей риторикой и теологией, завидовали нашей
развязности; мы - досадовали на их христианское смирение 97.
Я вступил в физико-математическое отделение, несмотря на то что никогда
не имел ни большой способности, ни большой любви к математике. Учились ей мы
с Ником у одного учителя, которого мы любили за его анекдоты и рассказы; при
всей своей занимательности, он вряд мог ли развить особую страсть к своей
науке. Он знал математику включительно до конических сечений, то есть ровно
столько, сколько было нужно для приготовления гимназистов к университету;
настоящий философ, он никогда не полюбопытствовал заглянуть в
"университетские части" математики. Особенно замечательно при этом, что он
только одну книгу и читал, и читал ее постоянно, лет десять, это Франкеров
курс; но, воздержный по характеру и не любивший роскоши, он не переходил
известной страницы.
Я избрал физико-математический факультет потому, что в нем же
преподавались естественные науки, а к ним именно в это время развилась у
меня сильная страсть.
Довольно странная встреча навела меня на эти занятия.
После знаменитого раздела именья в 1822 году, о котором я рассказывал,
"старший братец" переехал на житье в Петербург. Долго об нем ничего не было
слышно, как вдруг разнесся слух, что он женился. Ему было за шестьдесят лет
тогда, и все знали, что, сверх совершенно(120)летнего сына, у него были
другие дети. Он именно женился на матери старшего сына; "молодой" тоже было
за пятьдесят. Этим браком он "привенчал"у как говорили встарь, своего сына.
Отчего же не всех детей? Мудрено было бы сказать отчего, если б главная
цель, с которой он все это делал, была неизвестна; он хотел одного- лишить
своих братьев наследства, и этого он достигал вполне "привенчиванием" сына.
В известное наводнение 1824 года старика залило водой в карете, он
простудился, слег и в начале 1825 года умер.
О сыне носились странные слухи: говорили, что он был нелюдим, ни с кем
не знался, вечно сидел один, занимаясь химией, проводил жизнь за
микроскопом, читал даже за обедом и ненавидел женское общество. Об нем
сказано в "Горе от ума":
- Он химик, он ботаник,
Князь Федор, наш племянник,
От женщин бегает и даже от меня.
Дяди, перенесшие на него зуб, который имели против отца, не называли
его иначе, как "Химик", придавая этому слову порицательный смысл и
подразумевая, что химия вовсе не может быть занятием порядочного человека.
Отец перед смертию страшно теснил сына, он не только оскорблял его
зрелищем седого отцовского разврата, ра