ем.
Теорий своих, кроме химических, он никогда не проповедовал, они
высказывались случайно, вызывались мною. Он даже нехотя отвечал на мои
романтические и философские возражения; его ответы были коротки, он их делал
улыбаясь и с той деликатностью, с которой большой, старый мастиф играет с
шпицем, позволяя ему себя теребить и только легко отгоняя лапой. Но это-то
меня и дразнило всего больше, и я неутомимо возвращался а lа. charge 99, не
выигрывая, впрочем, ни одного пальца почвы. Впоследствии, то есть лет через
двенадцать, я много раз поминал Химика так, как поминал замечания моего
отца; разумеется, он был прав в трех четвертях всего, на что я возражал. Но
ведь и я был прав. Есть истины, - мы уже говорили об этом, - которые, как
политические права, не передаются раньше известного возраста. (124)
Влияние Химика заставило меня избрать физико-математическое отделение;
может, еще лучше было бы вступить в медицинское, но беды большой в том нет,
что я сперва посредственно выучил, потом основательно забыл дифференциальные
и интегральные исчисления.
Без естественных наук нет спасения современному человеку, без этой
здоровой пищи, без этого строгого воспитания мысли фактами, без этой
близости к окружающей нас жизни, без смирения перед ее независимостью -
где-нибудь в душе остается монашеская келья и в ней мистическое зерно,
которое может разлиться темной водой по всему разумению.
Перед окончанием моего курса Химик уехал в Петербург, и я не видался с
ним до возвращения из Вятки. Несколько месяцев после моей женитьбы я ездил
полутайком на несколько дней в подмосковную, где тогда жил мой отец. Цель
этой поездки состояла в окончательном примирении с ним, он все еще сердился
на меня за мой брак.
По дороге я остановился в Перхушкове, там, где мы столько раз
останавливались; Химик меня ожидал и даже приготовил обед и две бутылки
шампанского. Он через четыре или пять лет был неизменно тот же, только
немного постарел. Перед обедом он спросил меня совершенно серьезно:
- Скажите, пожалуйста, откровенно, ну как вы находите семейную жизнь,
брак? Что, хорошо, что ли, или не очень?
Я смеялся.
- Какая смелость с вашей стороны, - продолжал он, - я удивляюсь вам; в
нормальном состоянии никогда человек не может решиться на такой страшный
шаг. Мне предлагали две, три партии очень хорошие, но как я вздумаю, что у
меня в комнате будет распоряжаться женщина, будет все приводить по-своему в
порядок/ пожалуй, будет мне запрещать курить мой табак (он курил нежинские
корешки), поднимет шум, сумбур, тогда на меня находит такой страх, что я
предпочитаю умереть в одиночестве.
- Остаться мне у вас ночевать или ехать в Покровское? - спросил я его
после обеда.
- Недостатка в месте у меня нет, - ответил он, - но для вас, я думаю,
лучше ехать, вы приедете часов (125) в десять к вашему батюшке. Вы ведь
знаете, что он еще сердит на вас; ну - вечером, перед сном у старых людей
обыкновенно нервы ослаблены и вялы, он вас примет, вероятно, гораздо лучше
нынче, чем завтра; утром вы его найдете совсем готовым для сражения.
- Ха, ха, ха, - как я узнаю моего учителя физиологии и материализма, -
сказал я ему, смеясь от души, - ваше замечание так и напомнило мне те
блаженные времена, когда я приходил к вам, вроде гетевского Вагнера,
надоедать моим идеализмом и выслушивать не без нег
Теорий своих, кроме химических, он никогда не проповедовал, они
высказывались случайно, вызывались мною. Он даже нехотя отвечал на мои
романтические и философские возражения; его ответы были коротки, он их делал
улыбаясь и с той деликатностью, с которой большой, старый мастиф играет с
шпицем, позволяя ему себя теребить и только легко отгоняя лапой. Но это-то
меня и дразнило всего больше, и я неутомимо возвращался а lа. charge 99, не
выигрывая, впрочем, ни одного пальца почвы. Впоследствии, то есть лет через
двенадцать, я много раз поминал Химика так, как поминал замечания моего
отца; разумеется, он был прав в трех четвертях всего, на что я возражал. Но
ведь и я был прав. Есть истины, - мы уже говорили об этом, - которые, как
политические права, не передаются раньше известного возраста. (124)
Влияние Химика заставило меня избрать физико-математическое отделение;
может, еще лучше было бы вступить в медицинское, но беды большой в том нет,
что я сперва посредственно выучил, потом основательно забыл дифференциальные
и интегральные исчисления.
Без естественных наук нет спасения современному человеку, без этой
здоровой пищи, без этого строгого воспитания мысли фактами, без этой
близости к окружающей нас жизни, без смирения перед ее независимостью -
где-нибудь в душе остается монашеская келья и в ней мистическое зерно,
которое может разлиться темной водой по всему разумению.
Перед окончанием моего курса Химик уехал в Петербург, и я не видался с
ним до возвращения из Вятки. Несколько месяцев после моей женитьбы я ездил
полутайком на несколько дней в подмосковную, где тогда жил мой отец. Цель
этой поездки состояла в окончательном примирении с ним, он все еще сердился
на меня за мой брак.
По дороге я остановился в Перхушкове, там, где мы столько раз
останавливались; Химик меня ожидал и даже приготовил обед и две бутылки
шампанского. Он через четыре или пять лет был неизменно тот же, только
немного постарел. Перед обедом он спросил меня совершенно серьезно:
- Скажите, пожалуйста, откровенно, ну как вы находите семейную жизнь,
брак? Что, хорошо, что ли, или не очень?
Я смеялся.
- Какая смелость с вашей стороны, - продолжал он, - я удивляюсь вам; в
нормальном состоянии никогда человек не может решиться на такой страшный
шаг. Мне предлагали две, три партии очень хорошие, но как я вздумаю, что у
меня в комнате будет распоряжаться женщина, будет все приводить по-своему в
порядок/ пожалуй, будет мне запрещать курить мой табак (он курил нежинские
корешки), поднимет шум, сумбур, тогда на меня находит такой страх, что я
предпочитаю умереть в одиночестве.
- Остаться мне у вас ночевать или ехать в Покровское? - спросил я его
после обеда.
- Недостатка в месте у меня нет, - ответил он, - но для вас, я думаю,
лучше ехать, вы приедете часов (125) в десять к вашему батюшке. Вы ведь
знаете, что он еще сердит на вас; ну - вечером, перед сном у старых людей
обыкновенно нервы ослаблены и вялы, он вас примет, вероятно, гораздо лучше
нынче, чем завтра; утром вы его найдете совсем готовым для сражения.
- Ха, ха, ха, - как я узнаю моего учителя физиологии и материализма, -
сказал я ему, смеясь от души, - ваше замечание так и напомнило мне те
блаженные времена, когда я приходил к вам, вроде гетевского Вагнера,
надоедать моим идеализмом и выслушивать не без нег