сех теснил (115) мелочами, и неизменный
Зоняенберг имел свое прежнее кочевье в старом доме и делал комиссии.
Тогда только оценил я все безотрадное этой жизни; с сокрушенным сердцем
смотрел я на грустный смысл этого одинокого, оставленного существования,
потухавшего на сухом, жестком, каменистом пустыре, который он сам создал
возле себя, но который изменить было не в его воле; он знал это, видел
приближающуюся смерть и, переламывая слабость и дряхлость, ревниво и упорно
выдерживал себя. Мне бывало ужасно жаль старика, но делать было нечего - он
был неприступен.
... Тихо проходил я иногда мимо его кабинета, когда он, сидя в глубоких
креслах, жестких и неловких, окруженный своими собачонками, один-одинехонек
играл с моим трехлетним сыном. Казалось, сжавшиеся руки и окоченевшие нервы
старика распускались при виде ребенка и он отдыхал от беспрерывной тревоги,
борьбы и досады, в которой поддерживал себя, дотрогиваясь умирающей рукой до
колыбели.
ГЛАВА VI
Кремлевская экспедиция. - Московский университет. - Химик. - Мы. -
Маловская история. - Холера. - Филарет.- Сунгуровское дело. -В. Пассек. -
Генерал Лесовский.
О, годы вольных, светлых дум
И беспредельных упований,
Где смех без желчи, пира шум?
Где труд, столь полный ожиданий?
("Юмор")
Несмотря на зловещие пророчества хромого генерала, отец мой
определил-таки меня на службу к князю Н. Б. Юсупову в Кремлевскую
экспедицию. Я подписал бумагу, тем дело и кончилось; больше я о службе
ничего не слыхал, кроме того, что года через три Юсупов прислал дворцового
архитектора, который всегда кричал таким голосом, как будто он стоял на
стропилах пятого этажа и оттуда что-нибудь приказывал работникам в подвале,
известить, что я получил первый офицерский чин. (116)
Все; эти чудеса, заметим мимоходом, были не нужны: чины, полученные
службой, я разом наверстал, выдержавши экзамен на кандидата, - из
каких-нибудь двух-трех годов старшинства не стоило хлопотать. А между тем
эта мнимая служба чуть не помешала мне вступить в университет. Совет, видя,
что я числюсь к канцелярии Кремлевской экспедиции, отказал мне в праве
держать экзамен.
Для служащих были особые курсы после обеда, чрезвычайно ограниченные и
дававшие право на так называемые "комитетские экзамены". Все лентяи с
деньгами, баричи, ничему не учившиеся, все, что не хотело служить в военной
службе и торопилось получить чин асессора, держало комитетские экзамены; это
было нечто вроде золотых приисков, уступленных старым профессорам, дававшим
privatissime 95 по двадцати рублей за урок.
Начать мою жизнь этими каудинскими фуркулами науки далеко не
согласовалось с моими мыслями. Я сказал решительно моему отцу, что если он
не найдет другого средства, я подам в отставку.
Отец мой сердился, говорил, что я своими капризами мешаю ему устроить
мою карьеру, бранил учителей, которые натолковали мне этот вздор, но, видя,
что все это очень мало меня трогает, решился ехать к Юсупову.
Юсупов рассудил дело вмиг, отчасти по-барски и отчасти по-татарски. Он
позвал секретаря и велел ему написать отпуск на три года. Секретарь помялся,
помялся и доложил со страхом пополам, что отпуск более нежели на четыре
месяца нельзя давать без высочайшего разрешения.
- Какой вздор, братец, - сказал ему князь, - что тут затрудняться; ну,
в отпуск нельзя, пиши, ч
Зоняенберг имел свое прежнее кочевье в старом доме и делал комиссии.
Тогда только оценил я все безотрадное этой жизни; с сокрушенным сердцем
смотрел я на грустный смысл этого одинокого, оставленного существования,
потухавшего на сухом, жестком, каменистом пустыре, который он сам создал
возле себя, но который изменить было не в его воле; он знал это, видел
приближающуюся смерть и, переламывая слабость и дряхлость, ревниво и упорно
выдерживал себя. Мне бывало ужасно жаль старика, но делать было нечего - он
был неприступен.
... Тихо проходил я иногда мимо его кабинета, когда он, сидя в глубоких
креслах, жестких и неловких, окруженный своими собачонками, один-одинехонек
играл с моим трехлетним сыном. Казалось, сжавшиеся руки и окоченевшие нервы
старика распускались при виде ребенка и он отдыхал от беспрерывной тревоги,
борьбы и досады, в которой поддерживал себя, дотрогиваясь умирающей рукой до
колыбели.
ГЛАВА VI
Кремлевская экспедиция. - Московский университет. - Химик. - Мы. -
Маловская история. - Холера. - Филарет.- Сунгуровское дело. -В. Пассек. -
Генерал Лесовский.
О, годы вольных, светлых дум
И беспредельных упований,
Где смех без желчи, пира шум?
Где труд, столь полный ожиданий?
("Юмор")
Несмотря на зловещие пророчества хромого генерала, отец мой
определил-таки меня на службу к князю Н. Б. Юсупову в Кремлевскую
экспедицию. Я подписал бумагу, тем дело и кончилось; больше я о службе
ничего не слыхал, кроме того, что года через три Юсупов прислал дворцового
архитектора, который всегда кричал таким голосом, как будто он стоял на
стропилах пятого этажа и оттуда что-нибудь приказывал работникам в подвале,
известить, что я получил первый офицерский чин. (116)
Все; эти чудеса, заметим мимоходом, были не нужны: чины, полученные
службой, я разом наверстал, выдержавши экзамен на кандидата, - из
каких-нибудь двух-трех годов старшинства не стоило хлопотать. А между тем
эта мнимая служба чуть не помешала мне вступить в университет. Совет, видя,
что я числюсь к канцелярии Кремлевской экспедиции, отказал мне в праве
держать экзамен.
Для служащих были особые курсы после обеда, чрезвычайно ограниченные и
дававшие право на так называемые "комитетские экзамены". Все лентяи с
деньгами, баричи, ничему не учившиеся, все, что не хотело служить в военной
службе и торопилось получить чин асессора, держало комитетские экзамены; это
было нечто вроде золотых приисков, уступленных старым профессорам, дававшим
privatissime 95 по двадцати рублей за урок.
Начать мою жизнь этими каудинскими фуркулами науки далеко не
согласовалось с моими мыслями. Я сказал решительно моему отцу, что если он
не найдет другого средства, я подам в отставку.
Отец мой сердился, говорил, что я своими капризами мешаю ему устроить
мою карьеру, бранил учителей, которые натолковали мне этот вздор, но, видя,
что все это очень мало меня трогает, решился ехать к Юсупову.
Юсупов рассудил дело вмиг, отчасти по-барски и отчасти по-татарски. Он
позвал секретаря и велел ему написать отпуск на три года. Секретарь помялся,
помялся и доложил со страхом пополам, что отпуск более нежели на четыре
месяца нельзя давать без высочайшего разрешения.
- Какой вздор, братец, - сказал ему князь, - что тут затрудняться; ну,
в отпуск нельзя, пиши, ч