зврата цинического, но просто
ревновал его .к своей серали. Химик раз хотел отделаться от этой
неблагородной жизни лауданумом; его спас случайно товарищ, с которым он
занимался химией. Отец перепугался и перед смертью стал смирнее с сыном.
После смерти отца Химик дал отпускную несчастным одалискам, уменьшил
наполовину тяжелый оброк, положенный отцом на крестьян, простил недоимки и
даром отдал рекрутские квитанции, которые продавал им старик, отдавая
дворовых в солдаты.
Года через полтора он приехал в Москву, мне хотелось его видеть, я его
любил за крестьян и за несправедливое недоброжелательство к нему его дядей.
Одним утром явился к моему отцу небольшой человек в золотых очках, с
большим носом, с полупотерянными волосами, с пальцами, обожженными
химическими реа-.генциями. Отец мой встретил его холодно, колко; племянник
отвечал той же монетой и не хуже чеканенной; (121) померившись, они стали
говорить б посторонних предметах с наружным равнодушием и расстались, у
чтиво, но с затаенной злобой друг против друга. Отец мой увидел, что боец
ему не уступит.
Они никогда не сближались потом. Химик ездил очень редко к дядям; в
последний раз он виделся с моим отцом после смерти Сенатора, он приезжал
просить у него тысяч тридцать рублей взаймы на покупку земли. Отец мой не
дал; Химик рассердился и, потирая рукою нос, с улыбкой ему заметил: "Какой
же тут риск, у меня именье родовое, я беру деньги для его
усовершенствования, детей у меня нет, и мы друг после друга наследники".
Старик семидесяти пяти лет никогда не прощал племяннику эту выходку.
Я стал время от времени навещать его. Жил он чрезвычайно своеобычно; в
большом доме своем на Тверском бульваре занимал он одну крошечную комнату
для себя и одну для лаборатории. Старуха мать его жила через коридор в
другой комнатке, остальное было запущено и оставалось в том самом виде, в
каком было при отъезде его отца в Петербург. Почерневшие канделабры,
необыкновенная мебель, всякие редкости, стенные часы, будто бы купленные
Петром I в Амстердаме, креслы, будто бы из дома Станислава Лещинского, рамы
без картин, картины, обороченные к стене, - все это, поставленное кой-как,
наполняло три большие залы, нетопленные и неосвещенные. В передней люди
играли обыкновенно на торбане и курили (в той самой, в которой прежде едва
смели дышать и молиться). Человек зажигал свечку и провожал этой оружейной
палатой, замечая всякий раз, что плаща снимать не надобно, что в залах очень
холодно; густые слои пыли покрывали рогатые и курьезные вещи, отражавшиеся и
двигавшиеся вместе со свечой в вычурных зеркалах; солома, остававшаяся от
укладки, спокойно лежала там-сям вместе с стриженой бумагой и бечевками.
Рядом этих комнат достигалась, наконец, дверь, завешенная ковром,
которая вела в страшно натопленный кабинет. В нем Химик в замаранном халате
на беличьем меху сидел безвыходно, обложенный книгами, обстановленный
склянками, ретортами, тигелями, снарядами. В этом кабинете, где теперь царил
микроскоп Шевалье, пахло хлором и где совершались за несколько лет страшные,
вопиющие дела, - в этом кабинете я родился. Отец мой, возвратившись из чужих
краев, до ссоры с братом, (122) останавливался на несколько месяцев в его
доме, и в этом же доме родилась моя жена в 1817 году. Химик года через два
продал свой дом, и мне о
ревновал его .к своей серали. Химик раз хотел отделаться от этой
неблагородной жизни лауданумом; его спас случайно товарищ, с которым он
занимался химией. Отец перепугался и перед смертью стал смирнее с сыном.
После смерти отца Химик дал отпускную несчастным одалискам, уменьшил
наполовину тяжелый оброк, положенный отцом на крестьян, простил недоимки и
даром отдал рекрутские квитанции, которые продавал им старик, отдавая
дворовых в солдаты.
Года через полтора он приехал в Москву, мне хотелось его видеть, я его
любил за крестьян и за несправедливое недоброжелательство к нему его дядей.
Одним утром явился к моему отцу небольшой человек в золотых очках, с
большим носом, с полупотерянными волосами, с пальцами, обожженными
химическими реа-.генциями. Отец мой встретил его холодно, колко; племянник
отвечал той же монетой и не хуже чеканенной; (121) померившись, они стали
говорить б посторонних предметах с наружным равнодушием и расстались, у
чтиво, но с затаенной злобой друг против друга. Отец мой увидел, что боец
ему не уступит.
Они никогда не сближались потом. Химик ездил очень редко к дядям; в
последний раз он виделся с моим отцом после смерти Сенатора, он приезжал
просить у него тысяч тридцать рублей взаймы на покупку земли. Отец мой не
дал; Химик рассердился и, потирая рукою нос, с улыбкой ему заметил: "Какой
же тут риск, у меня именье родовое, я беру деньги для его
усовершенствования, детей у меня нет, и мы друг после друга наследники".
Старик семидесяти пяти лет никогда не прощал племяннику эту выходку.
Я стал время от времени навещать его. Жил он чрезвычайно своеобычно; в
большом доме своем на Тверском бульваре занимал он одну крошечную комнату
для себя и одну для лаборатории. Старуха мать его жила через коридор в
другой комнатке, остальное было запущено и оставалось в том самом виде, в
каком было при отъезде его отца в Петербург. Почерневшие канделабры,
необыкновенная мебель, всякие редкости, стенные часы, будто бы купленные
Петром I в Амстердаме, креслы, будто бы из дома Станислава Лещинского, рамы
без картин, картины, обороченные к стене, - все это, поставленное кой-как,
наполняло три большие залы, нетопленные и неосвещенные. В передней люди
играли обыкновенно на торбане и курили (в той самой, в которой прежде едва
смели дышать и молиться). Человек зажигал свечку и провожал этой оружейной
палатой, замечая всякий раз, что плаща снимать не надобно, что в залах очень
холодно; густые слои пыли покрывали рогатые и курьезные вещи, отражавшиеся и
двигавшиеся вместе со свечой в вычурных зеркалах; солома, остававшаяся от
укладки, спокойно лежала там-сям вместе с стриженой бумагой и бечевками.
Рядом этих комнат достигалась, наконец, дверь, завешенная ковром,
которая вела в страшно натопленный кабинет. В нем Химик в замаранном халате
на беличьем меху сидел безвыходно, обложенный книгами, обстановленный
склянками, ретортами, тигелями, снарядами. В этом кабинете, где теперь царил
микроскоп Шевалье, пахло хлором и где совершались за несколько лет страшные,
вопиющие дела, - в этом кабинете я родился. Отец мой, возвратившись из чужих
краев, до ссоры с братом, (122) останавливался на несколько месяцев в его
доме, и в этом же доме родилась моя жена в 1817 году. Химик года через два
продал свой дом, и мне о