пять случалось бывать в нем на вечерах у Свербеева,
спорить там о панславизме и сердиться на Хомякова, который никогда ни на что
не сердился. Комнаты были перестроены, но подъезд, сени, лестница, передняя
- все осталось, также и маленький кабинет остался.
Хозяйство Химика было еще менее сложно, особенно когда мать его уезжала
на лето в подмосковную, а с нею и повар. Камердинер его являлся часа в
четыре с кофейником, распускал в нем немного крепкого бульону и, пользуясь
химическим горном, ставил его к огню вместе с всякими ядами. Потом он
приносил из трактира полрябчика и хлеб - в этом состоял весь обед. По
окончании его камердинер мыл кофейник и он входил в свои естественные права.
Вечером снова являлся камердинер, снимал с дивана тигровую шкуру,
доставшуюся по наследству от отца, и груду книг, стлал простыню, приносил
подушки и одеяло, и кабинет так же легко превращался в спальню, как в кухню
и столовую.
С самого начала нашего знакомства Химик увидел, что я серьезно
занимаюсь, и стал уговаривать, чтоб я бросил "пустые" занятия литературой и
"опасные без всякой пользы" - политикой, а принялся бы за естественные
науки. Он дал мне речь Кювье о геологических переворотах и де-Кандолеву
растительную органографию. Видя, что чтение идет на пользу, он предложил
свои превосходные собрания, снаряды, гербарии и даже свое руководство. Он на
своей почве был очень занимателен, чрезвычайно учен, остер и даже любезен;
но для этого не надобно было ходить дальше обезьян; от камней до орангутанга
его все интересовало, далее он неохотно пускался, особенно в философию,
которую считал болтовней. Он не был ни консерватор, ни отсталый человек, он
просто не верил в людей, то есть верил, что эгоизм - исключительное начало
всех действий, и находил, что его сдерживает только безумие одних и
невежество других.
Меня возмущал его материализм. Поверхностный и со страхом пополам
вольтерианизм наших отцов нисколько не был похож на материализм Химика. Его
взгляд был спокойный, последовательный, оконченный; он напоминал известный
ответ Лаланда Наполеону. "Кант принимает (123) гипотезу бога", - сказал ему
Бонапарт. "Sire 98, - возразил астроном, - мне в моих занятиях никогда не
случалось нуждаться в этой гипотезе".
Атеизм Химика шел далее теологических сфер. Он считал Жофруа Сент-Илера
мистиком, а Окена просто поврежденным. Он с тем пренебрежением, с которым
мой отец сложил "Историю" Карамзина, закрыл сочинения натурфилософов. "Сами
выдумали первые причины, духовные силы, да и удивляются потом, что их ни
найти, ни понять нельзя". Это был мой отец в другом издании, в ином веке и
иначе воспитанный.
Взгляд его становился еще безотраднее во всех жизненных вопросах. Он
находил, что на человеке так же мало лежит ответственности за добро и зло,
как на звере; что все - дело организации, обстоятельств и вообще устройства
нервной системы, от которой больше ждут, нежели она в состоянии дать.
Семейную жизнь он не любил, говорил с ужасом о браке и наивно признавался,
что он пережил тридцать лет, не любя ни одной женщины. Впрочем, одна теплая
струйка в этом охлажденном человеке еще оставалась, она была видна в его
отношениях к старушке матери; они много страдали вместе от отца, бедствия
сильно сплавили их; он трогательно окружал одинокую и болезненную старость
ее, насколько умел, покоем и внимани
спорить там о панславизме и сердиться на Хомякова, который никогда ни на что
не сердился. Комнаты были перестроены, но подъезд, сени, лестница, передняя
- все осталось, также и маленький кабинет остался.
Хозяйство Химика было еще менее сложно, особенно когда мать его уезжала
на лето в подмосковную, а с нею и повар. Камердинер его являлся часа в
четыре с кофейником, распускал в нем немного крепкого бульону и, пользуясь
химическим горном, ставил его к огню вместе с всякими ядами. Потом он
приносил из трактира полрябчика и хлеб - в этом состоял весь обед. По
окончании его камердинер мыл кофейник и он входил в свои естественные права.
Вечером снова являлся камердинер, снимал с дивана тигровую шкуру,
доставшуюся по наследству от отца, и груду книг, стлал простыню, приносил
подушки и одеяло, и кабинет так же легко превращался в спальню, как в кухню
и столовую.
С самого начала нашего знакомства Химик увидел, что я серьезно
занимаюсь, и стал уговаривать, чтоб я бросил "пустые" занятия литературой и
"опасные без всякой пользы" - политикой, а принялся бы за естественные
науки. Он дал мне речь Кювье о геологических переворотах и де-Кандолеву
растительную органографию. Видя, что чтение идет на пользу, он предложил
свои превосходные собрания, снаряды, гербарии и даже свое руководство. Он на
своей почве был очень занимателен, чрезвычайно учен, остер и даже любезен;
но для этого не надобно было ходить дальше обезьян; от камней до орангутанга
его все интересовало, далее он неохотно пускался, особенно в философию,
которую считал болтовней. Он не был ни консерватор, ни отсталый человек, он
просто не верил в людей, то есть верил, что эгоизм - исключительное начало
всех действий, и находил, что его сдерживает только безумие одних и
невежество других.
Меня возмущал его материализм. Поверхностный и со страхом пополам
вольтерианизм наших отцов нисколько не был похож на материализм Химика. Его
взгляд был спокойный, последовательный, оконченный; он напоминал известный
ответ Лаланда Наполеону. "Кант принимает (123) гипотезу бога", - сказал ему
Бонапарт. "Sire 98, - возразил астроном, - мне в моих занятиях никогда не
случалось нуждаться в этой гипотезе".
Атеизм Химика шел далее теологических сфер. Он считал Жофруа Сент-Илера
мистиком, а Окена просто поврежденным. Он с тем пренебрежением, с которым
мой отец сложил "Историю" Карамзина, закрыл сочинения натурфилософов. "Сами
выдумали первые причины, духовные силы, да и удивляются потом, что их ни
найти, ни понять нельзя". Это был мой отец в другом издании, в ином веке и
иначе воспитанный.
Взгляд его становился еще безотраднее во всех жизненных вопросах. Он
находил, что на человеке так же мало лежит ответственности за добро и зло,
как на звере; что все - дело организации, обстоятельств и вообще устройства
нервной системы, от которой больше ждут, нежели она в состоянии дать.
Семейную жизнь он не любил, говорил с ужасом о браке и наивно признавался,
что он пережил тридцать лет, не любя ни одной женщины. Впрочем, одна теплая
струйка в этом охлажденном человеке еще оставалась, она была видна в его
отношениях к старушке матери; они много страдали вместе от отца, бедствия
сильно сплавили их; он трогательно окружал одинокую и болезненную старость
ее, насколько умел, покоем и внимани