от
стыда, если б он не знал какую-нибудь книжонку - средневековую или
классическую дрянь, и, не обинуясь, признавался, например, в совершенном
неведении физики, химии и проч. Страстный музыкант - без Anschlaga 209 и
голоса, и платонический эстетик, не умевший карандаша в руки взять и
изучавший картины и статуи в Берлине, Мюллер начал свою карьеру
глубокомысленными статьями об игре талантливых, но все неизвестных
берлинских актеров в "Шпенеровой газете" и был страстным любителем
спектакля. Театр, впрочем, не мешал ему любить вообще все зрелища, от
зверинцев с пожилыми львами и умывающимися белыми медведями и фокусников до
панорам, косморам, акробатов, телят с двумя головами, восковых фигур, ученых
собак и проч. (155)
В жизнь мою я не видывал такого деятельного лентяя, такого вечно
занятого - праздношатающегося. Утомленный, в поту, в пыли, измятый,
затасканный, приходил он в одиннадцатом часу вечера и бросался на диван, вы
думаете, у себя в комнате? Совсем нет, в учено-литературной биркнейпе 210 у
Стеели, и принимался за пиво.. выпивал он его нечеловеческое количество -
беспрестанно стучал крышкой кружки, - и Jungfer 211 уже знала без слов и
просьбы, что следует нести другую. Здесь, окруженный отставными актерами и
еще не принятыми в литературу писателями, проповедовал Мюллер часы о
Каулбахе и Корнелиусе, о том, как пел в этот вечер Лабочета (!) в
Королевской опере, о том, как мысль губит стихотворение и портит картину,
убивая ее непосредственность, и вдруг вскакивал, вспомнив, что он должен
завтра в восемь часов утра бежать к Пассаланье в египетский музей смотреть
новую мумию - и это непременно в восемь часов, потому что в половину
десятого один приятель обещал ему сводить его в конюшню английского
посланника показать, как англичане отлично содержат лошадей. Схваченный
таким воспоминанием, Мюллер, извиняясь, наскоро выпивал кружку, забывая то
очки, то платок, то крошечную табакерку. бежал в какой-то переулок на Шпре,
подымался в четвертый этаж и торопился выспаться, чтоб не заставить
дожидаться мумию, три-четыре тысячи лет покоившуюся, не нуждаясь ни в
Пассаланье, ни в D-r Мюллере.
Без гроша денег и тратя последние на cerealia и circenses 212, Мюллер
жил на антониевой пище, храня внутри сердца непреодолимую любовь к кухонным
редкостям и столовым лакомствам. Зато, когда фортуна ему улыбалась и его
несчастная любовь могла перейти в реальную, он торжественно доказывал, что
он не только уважал категорию качества, но столько же отдавал справедливость
категории количества.
Судьба, редко балующая немцев, - особенно идущих по филологической
части, - сильно баловала Мюллера. Он случайно попал в пассатное русское
общество - и притом молодых и образованных русских. Оно завертело его -
закормило, запоило. Это было лучшее, поэти(156)ческое время его жизни,
Genussjahre! 213 Лица менялись - пир продолжался, бессменным был один
Мюллер. Кого и кого с 1840 года не водил он по музеям, кому не. объяснял
Каулбаха, кого не водил в университет? Тогда была эпоха поклонения Германии
в пущем разгаре - русский останавливался с почтением в Берлине и, тронутый,
что попирает философскую землю, - которую Гегель попирал, - поминал его и
учеников его с Мюллером языческими возлияниями и страсбургскими пирогами
стыда, если б он не знал какую-нибудь книжонку - средневековую или
классическую дрянь, и, не обинуясь, признавался, например, в совершенном
неведении физики, химии и проч. Страстный музыкант - без Anschlaga 209 и
голоса, и платонический эстетик, не умевший карандаша в руки взять и
изучавший картины и статуи в Берлине, Мюллер начал свою карьеру
глубокомысленными статьями об игре талантливых, но все неизвестных
берлинских актеров в "Шпенеровой газете" и был страстным любителем
спектакля. Театр, впрочем, не мешал ему любить вообще все зрелища, от
зверинцев с пожилыми львами и умывающимися белыми медведями и фокусников до
панорам, косморам, акробатов, телят с двумя головами, восковых фигур, ученых
собак и проч. (155)
В жизнь мою я не видывал такого деятельного лентяя, такого вечно
занятого - праздношатающегося. Утомленный, в поту, в пыли, измятый,
затасканный, приходил он в одиннадцатом часу вечера и бросался на диван, вы
думаете, у себя в комнате? Совсем нет, в учено-литературной биркнейпе 210 у
Стеели, и принимался за пиво.. выпивал он его нечеловеческое количество -
беспрестанно стучал крышкой кружки, - и Jungfer 211 уже знала без слов и
просьбы, что следует нести другую. Здесь, окруженный отставными актерами и
еще не принятыми в литературу писателями, проповедовал Мюллер часы о
Каулбахе и Корнелиусе, о том, как пел в этот вечер Лабочета (!) в
Королевской опере, о том, как мысль губит стихотворение и портит картину,
убивая ее непосредственность, и вдруг вскакивал, вспомнив, что он должен
завтра в восемь часов утра бежать к Пассаланье в египетский музей смотреть
новую мумию - и это непременно в восемь часов, потому что в половину
десятого один приятель обещал ему сводить его в конюшню английского
посланника показать, как англичане отлично содержат лошадей. Схваченный
таким воспоминанием, Мюллер, извиняясь, наскоро выпивал кружку, забывая то
очки, то платок, то крошечную табакерку. бежал в какой-то переулок на Шпре,
подымался в четвертый этаж и торопился выспаться, чтоб не заставить
дожидаться мумию, три-четыре тысячи лет покоившуюся, не нуждаясь ни в
Пассаланье, ни в D-r Мюллере.
Без гроша денег и тратя последние на cerealia и circenses 212, Мюллер
жил на антониевой пище, храня внутри сердца непреодолимую любовь к кухонным
редкостям и столовым лакомствам. Зато, когда фортуна ему улыбалась и его
несчастная любовь могла перейти в реальную, он торжественно доказывал, что
он не только уважал категорию качества, но столько же отдавал справедливость
категории количества.
Судьба, редко балующая немцев, - особенно идущих по филологической
части, - сильно баловала Мюллера. Он случайно попал в пассатное русское
общество - и притом молодых и образованных русских. Оно завертело его -
закормило, запоило. Это было лучшее, поэти(156)ческое время его жизни,
Genussjahre! 213 Лица менялись - пир продолжался, бессменным был один
Мюллер. Кого и кого с 1840 года не водил он по музеям, кому не. объяснял
Каулбаха, кого не водил в университет? Тогда была эпоха поклонения Германии
в пущем разгаре - русский останавливался с почтением в Берлине и, тронутый,
что попирает философскую землю, - которую Гегель попирал, - поминал его и
учеников его с Мюллером языческими возлияниями и страсбургскими пирогами