газет о
злодействах, сделанных Урбаном с своими пандурами возле Комо. Кавур
обнародовал их. Что касается до Урбана, в нем сомневаться было грешно.
Кондотьер, без роду и племени, он родился где-то на - биваках и вырос в
каких-то казармах; fille du regiment (153) мужского пола и по всему, par
droit de conquete et par, droit de naissanoe 204 свирепый солдат, пандур и
прабитель.
Дело было как-то около Маженты и Солферино. Немецкий патриотизм был
тогда в периоде злейшей ярости; классическая любовь к Италии, патриотическая
ненависть к Австрии - все исчезло перед патосом национальной гордости,
хотевшей во что б ни стало удержать чужой "квадрилатер" 205. Баварцы
собирались идти - несмотря на то что их никто не посылал, никто не звал.
никто не пускал... гремя ржавыми саблями бефрейюнгс-крига 206 - они
запаивали пивом и засыпали цветами всяких кроатов и далматов, шедших бить
итальянцев за Австрию и за свое собственное рабство. Либеральный изгнанник
Бухер и какой-то, должно быть, побочный потомок Барбароссы Родбартус -
протестовали против всякого притязания иностранцев (то есть итальянцев) на
Венецию...
При этих неблагоприятных обстоятельствах и был между супом и рыбой
поднят несчастный вопрос об злодействах Урбана.
- Ну, а если это неправда? - заметил, несколько побледневши, D-r
Мюллер-Стрюбинг из Мекленбурга по телесному и Берлина - по духовному
рождению.
- Однако ж нота Кавура:
- Ничего не доказывает.
- В таком случае, - заметил я, - может, под Мажентой австрийцы разбили
наголову французов - ведь никто из нас не был там.
- Это другое дело... там тысячи свидетелей, а тут какие-то итальянские
мужики.
- Да что за охота защищать австрийских генералов... Разве мы и их и
прусских генералов, офицеров не знаем по 1848 году? Эти проклятые юнкеры, с
дерзким лицом и надменным видом...
- Господа, - заметил Мюллер, - прусских офицеров не следует оскорблять
и ставить наряду с австрийскими.
- Таких тонкостей мы не знаем; все они несносны, противны, мне кажется,
что все они, да и вдобавок наши лейб-гвардейцы, - такие же... (154)
- Кто обижает прусских офицеров, обижает прусский народ, они с ним
неразрывны, - и Мюллер, совсем бледный, отставил в первый раз отроду
дрожащей рукой стакан налитого пива.
- Наш; друг Мюллер - величайший патриот Германии, - сказал я, все еще
полушутя, - он на алтарь отечества приносит больше, чем жизнь, больше, чем
обожженную руку: он жертвует здравым смыслом.
- И нога его не будет в доме, где обижают германский народ, - с этими
словами мой .доктор философии встал, бросил на стал салфетку - как
материальный знак разрыва - и мрачно вышел... С тех пор мы не виделись.
А ведь мы с ним пили на "du" 207 у Стеели, Gendarmen platz, в Берлине,
в 1847 году, и он был самый лучший и самый счастливый немецкий Bummler 208
из всех виденных мною. Не въезжая в Россию, он как-то всю жизнь прожил с
русскими, - и биография его не лишена для нас интереса.
Как вое немцы, не работающие руками, Мюллер учился древним языкам очень
долго и подробно, знал их очень хорошо и много, - его образование было до
того упорно классическое, - что не имел времени никогда заглянуть ни в какую
книгу об естествоведении, хотя естественные науки уважал, зная, что
Гумбольдт ими занимался всю жизнь. Мюллер, как все филологи, умер бы
злодействах, сделанных Урбаном с своими пандурами возле Комо. Кавур
обнародовал их. Что касается до Урбана, в нем сомневаться было грешно.
Кондотьер, без роду и племени, он родился где-то на - биваках и вырос в
каких-то казармах; fille du regiment (153) мужского пола и по всему, par
droit de conquete et par, droit de naissanoe 204 свирепый солдат, пандур и
прабитель.
Дело было как-то около Маженты и Солферино. Немецкий патриотизм был
тогда в периоде злейшей ярости; классическая любовь к Италии, патриотическая
ненависть к Австрии - все исчезло перед патосом национальной гордости,
хотевшей во что б ни стало удержать чужой "квадрилатер" 205. Баварцы
собирались идти - несмотря на то что их никто не посылал, никто не звал.
никто не пускал... гремя ржавыми саблями бефрейюнгс-крига 206 - они
запаивали пивом и засыпали цветами всяких кроатов и далматов, шедших бить
итальянцев за Австрию и за свое собственное рабство. Либеральный изгнанник
Бухер и какой-то, должно быть, побочный потомок Барбароссы Родбартус -
протестовали против всякого притязания иностранцев (то есть итальянцев) на
Венецию...
При этих неблагоприятных обстоятельствах и был между супом и рыбой
поднят несчастный вопрос об злодействах Урбана.
- Ну, а если это неправда? - заметил, несколько побледневши, D-r
Мюллер-Стрюбинг из Мекленбурга по телесному и Берлина - по духовному
рождению.
- Однако ж нота Кавура:
- Ничего не доказывает.
- В таком случае, - заметил я, - может, под Мажентой австрийцы разбили
наголову французов - ведь никто из нас не был там.
- Это другое дело... там тысячи свидетелей, а тут какие-то итальянские
мужики.
- Да что за охота защищать австрийских генералов... Разве мы и их и
прусских генералов, офицеров не знаем по 1848 году? Эти проклятые юнкеры, с
дерзким лицом и надменным видом...
- Господа, - заметил Мюллер, - прусских офицеров не следует оскорблять
и ставить наряду с австрийскими.
- Таких тонкостей мы не знаем; все они несносны, противны, мне кажется,
что все они, да и вдобавок наши лейб-гвардейцы, - такие же... (154)
- Кто обижает прусских офицеров, обижает прусский народ, они с ним
неразрывны, - и Мюллер, совсем бледный, отставил в первый раз отроду
дрожащей рукой стакан налитого пива.
- Наш; друг Мюллер - величайший патриот Германии, - сказал я, все еще
полушутя, - он на алтарь отечества приносит больше, чем жизнь, больше, чем
обожженную руку: он жертвует здравым смыслом.
- И нога его не будет в доме, где обижают германский народ, - с этими
словами мой .доктор философии встал, бросил на стал салфетку - как
материальный знак разрыва - и мрачно вышел... С тех пор мы не виделись.
А ведь мы с ним пили на "du" 207 у Стеели, Gendarmen platz, в Берлине,
в 1847 году, и он был самый лучший и самый счастливый немецкий Bummler 208
из всех виденных мною. Не въезжая в Россию, он как-то всю жизнь прожил с
русскими, - и биография его не лишена для нас интереса.
Как вое немцы, не работающие руками, Мюллер учился древним языкам очень
долго и подробно, знал их очень хорошо и много, - его образование было до
того упорно классическое, - что не имел времени никогда заглянуть ни в какую
книгу об естествоведении, хотя естественные науки уважал, зная, что
Гумбольдт ими занимался всю жизнь. Мюллер, как все филологи, умер бы