нславист, что я писал о
необходимости завоевания Вены, которую назвал славянской столицей, что я
проповедую русское крепостное состояние - как идеал для земледельческого
населения. Во всем этом он ссылался на мои письма к Линтону ("La Russie Ie
vieux monde"). Джонс бросил без внимания патриотическую клевету.
Но это письмо было только авангардным рекогносцированием. В следующее
заседание комитета Маркс объявил, что он считает мой выбор, несовместным с
целью комитета, и предлагал выбор уничтожить. Джонс заметил, что это не так
легко, как он думает; что комитет, избравши лицо, которое вовсе не заявляло
желания быть членом, и сообщивши ему официально избрание, не может изменить
решения по желанию одного члена; что пусть Маркс формулирует свои обвинения,
- и он их предложит теперь же на обсуживание комитета.
На это Маркс сказал, что он меня лично не знает, что он не имеет
никакого частного обвинения, но находит достаточным, что я русский, и притом
русский, который во всем, что писал, поддерживает Россию, - что, наконец,
если комитет не исключит меня, то он, Маркс, со всеми своими будет принужден
выйти.
Эрнст Джонс, французы, поляки, итальянцы, человека два-три немцев и
англичане вотировали за меня. Маркс остался в страшном меньшинстве. Он встал
и с своими присными оставил комитет и не возвращался более.
Побитые в комитете, марксиды отретировались в свою твердыню - в
"Morning Advertiser". Герст и Блакет издали английский перевод одного тома
"Былого и дум", включив в него "Тюрьму и ссылку". Чтоб товар продать лицом,
они, не обинуясь, поставили: "My exile (152) in Siberia" 202 на заглавном
листе. "Express" первый заметил это фанфаронство. Я написал к издателю
письмо и другое - в "Express". Герст и Блакет объявили, что заглавие было
сделано ими, что в оригинале его нет, но что Гофман и Кампе поставили в
немецком переводе тоже в "Сибирь". - "Express" вое это напечатал. Казалось,
дело было кончено. Но "Morning Advertiser" начал меня шпиговать в неделю
раза два-три. Он говорил, что я слово "Сибирь" употребил для лучшего сбыта
книги, что я протестовал через пять дней после выхода книги, то есть давши
время сбыть издание. Я отвечал; они сделали рубрику: "Case of М. Н." 203,
как помещают дополнения к убийствам или уголовным процессам...
Адвертейзеровкие немцы не только сомневались в Сибири, приписанной
книгопродавцем, но и в самой ссылке. "В Вятке и Новгороде г. Г. был на
императорской службе, - где же и когда он был в ссылке?"
Наконец, интерес иссяк... и "Morning Advertiser" забыл меня.
Прошло четыре года. Началась итальянская война - красный Маркс избрал
самый черно-желтый журнал в Германии, "Аугсбургскую газету", и в ней стал
выдавать (анонимно) Карла Фогта за агента принца Наполеона, Кошута, С.
Телеки, Пульского и проч. - как продавшихся Бонапарту. Вслед за тем он
напечатал: "Г., по самым верным источникам, получает большие деньги от
Наполеона. Его близкие сношения с Palais-RoyaleM были и прежде не тайной..."
Я не отвечал, он зато был почти обрадован, когда тощий лондонский
журнал "Herrman" поместил статейку, в которой говорится, - несмотря на то
что я десять раз отвечал, что я этого никогда не писал, - что я "рекомендую
России завоевать Вену и считаю ее столицей славянского мира".
Мы сидели за обедом - человек десять; кто-то рассказывал из
необходимости завоевания Вены, которую назвал славянской столицей, что я
проповедую русское крепостное состояние - как идеал для земледельческого
населения. Во всем этом он ссылался на мои письма к Линтону ("La Russie Ie
vieux monde"). Джонс бросил без внимания патриотическую клевету.
Но это письмо было только авангардным рекогносцированием. В следующее
заседание комитета Маркс объявил, что он считает мой выбор, несовместным с
целью комитета, и предлагал выбор уничтожить. Джонс заметил, что это не так
легко, как он думает; что комитет, избравши лицо, которое вовсе не заявляло
желания быть членом, и сообщивши ему официально избрание, не может изменить
решения по желанию одного члена; что пусть Маркс формулирует свои обвинения,
- и он их предложит теперь же на обсуживание комитета.
На это Маркс сказал, что он меня лично не знает, что он не имеет
никакого частного обвинения, но находит достаточным, что я русский, и притом
русский, который во всем, что писал, поддерживает Россию, - что, наконец,
если комитет не исключит меня, то он, Маркс, со всеми своими будет принужден
выйти.
Эрнст Джонс, французы, поляки, итальянцы, человека два-три немцев и
англичане вотировали за меня. Маркс остался в страшном меньшинстве. Он встал
и с своими присными оставил комитет и не возвращался более.
Побитые в комитете, марксиды отретировались в свою твердыню - в
"Morning Advertiser". Герст и Блакет издали английский перевод одного тома
"Былого и дум", включив в него "Тюрьму и ссылку". Чтоб товар продать лицом,
они, не обинуясь, поставили: "My exile (152) in Siberia" 202 на заглавном
листе. "Express" первый заметил это фанфаронство. Я написал к издателю
письмо и другое - в "Express". Герст и Блакет объявили, что заглавие было
сделано ими, что в оригинале его нет, но что Гофман и Кампе поставили в
немецком переводе тоже в "Сибирь". - "Express" вое это напечатал. Казалось,
дело было кончено. Но "Morning Advertiser" начал меня шпиговать в неделю
раза два-три. Он говорил, что я слово "Сибирь" употребил для лучшего сбыта
книги, что я протестовал через пять дней после выхода книги, то есть давши
время сбыть издание. Я отвечал; они сделали рубрику: "Case of М. Н." 203,
как помещают дополнения к убийствам или уголовным процессам...
Адвертейзеровкие немцы не только сомневались в Сибири, приписанной
книгопродавцем, но и в самой ссылке. "В Вятке и Новгороде г. Г. был на
императорской службе, - где же и когда он был в ссылке?"
Наконец, интерес иссяк... и "Morning Advertiser" забыл меня.
Прошло четыре года. Началась итальянская война - красный Маркс избрал
самый черно-желтый журнал в Германии, "Аугсбургскую газету", и в ней стал
выдавать (анонимно) Карла Фогта за агента принца Наполеона, Кошута, С.
Телеки, Пульского и проч. - как продавшихся Бонапарту. Вслед за тем он
напечатал: "Г., по самым верным источникам, получает большие деньги от
Наполеона. Его близкие сношения с Palais-RoyaleM были и прежде не тайной..."
Я не отвечал, он зато был почти обрадован, когда тощий лондонский
журнал "Herrman" поместил статейку, в которой говорится, - несмотря на то
что я десять раз отвечал, что я этого никогда не писал, - что я "рекомендую
России завоевать Вену и считаю ее столицей славянского мира".
Мы сидели за обедом - человек десять; кто-то рассказывал из