по-английски. В силу чего вышло презабавное qui pro quo 196 - Ледрю-Роллен
думал, что Бюханан говорит это от себя, и с французским effusion de
reconnaissance 197 стал его благодарить и протянул ему, через стол свою
огромную руку. Бюханан принял благодарность и руку и с тем невозмущаемым
спокойствием в трудных обстоятельствах, с которыми англичане и американцы
тонут с кораблем или теряют полсостояния, заметил ему: "I think - it is a
mistake 198 - это не я так думал, это один из моих хороших приятелей в
New-Yorke".
Праздник кончился тем, что вечером поздно, когда Бюханан уехал, а вслед
за ним не счел более возможным остаться и Кошут и отправился с своим
министром без портфеля, - консул стал умолять нас снова сойти в столовую,
где он хотел сам приготовить какой-то американский пунш из старого
кентуккийского виски. К тому же Соундерсу там хотелось вознаградить себя за
отсутствие сильных тостов - за будущую всемирную (белую) республику и т. д.,
которых, должно быть, осторожный Бюханан не допускал. За обедом пили тосты -
двух-трех гостей и его... без речей. (150)
Пока он жег какой-то алкоголь и приправлял его всякой всячиной, он
предложил хором отслужить "Марсельезу". Оказалось, что музыку ее порядком
знал один Ворцель - зато у него было extinction 199 голоса, да кой-как
Маццини, - I; пришлось звать американку Соундерс, которая сыграла
"Марсельезу" на гитаре.
Между тем ее супруг, окончив свою стряпню, попробовал, остался доволен
и разлил нам в большие чайные чашки. Не опасаясь ничего, я сильно хлебнул -
ив первую минуту не мог перевести духа. Когда я пришел в себя и увидел, что
Ледрю-Роллен собирался также усердно хлебнуть, я остановил его словами:
- Если вам дорога жизнь, то вы осторожнее обращайтесь с кентуккийским
прохладительным; я - русский, да и то опалил себе небо, горло и весь
пищеприемный канал, - что же будет с вами. Должно быть, у них в Кентукки
пунш делается из красного перца, настоянного на купоросном масле.
Американец радовался, иронически улыбаясь слабости европейцев.
Подражатель Митридата с молодых лет - я один подал пустую чашку и попросил
еще. Это химическое сродство с алкоголем ужасно подняло меня в глазах
консула. "Да, да, - говорил он, - только в Америке и в России люди и умеют
пить".
"Да есть и еще больше лестное сходство, - подумал я, - только в Америке
и в России умеют крепостных засекать до смерти".
Пуншем в 70o окончился этот обед, испортивший больше крови немецким
фолликуляриям 200, чем желудок обедавшим.
За трансатлантическим обедом следовала попытка международного комитета
- последнее усилие чартистов и изгнанников соединенными силами заявить свою
жизнь и свой союз. Мысль этого комитета принадлежала Эрнсту Джонсу. Он хотел
оживить дряхлевший не по летам чартизм, сближая английских работников с
французскими социалистами. Общественным актом этой entente cordiale 201
назначен был митинг - в воспоминание 24 февр 1848. (151)
Международный комитет избрал между десятком других и меня своим членом,
прося меня сказать речь о России, я поблагодарил их письмом, речи говорить
не хотел, - тем бы и заключил, если б Маркс и Головин не вынудили меня
явиться назло им на трибуне St.-Mar-tins Hall.
Сначала Джонс получил письмо от какого-то немца, протестовавшего против
моего избрания. Он писал, что я известный па
думал, что Бюханан говорит это от себя, и с французским effusion de
reconnaissance 197 стал его благодарить и протянул ему, через стол свою
огромную руку. Бюханан принял благодарность и руку и с тем невозмущаемым
спокойствием в трудных обстоятельствах, с которыми англичане и американцы
тонут с кораблем или теряют полсостояния, заметил ему: "I think - it is a
mistake 198 - это не я так думал, это один из моих хороших приятелей в
New-Yorke".
Праздник кончился тем, что вечером поздно, когда Бюханан уехал, а вслед
за ним не счел более возможным остаться и Кошут и отправился с своим
министром без портфеля, - консул стал умолять нас снова сойти в столовую,
где он хотел сам приготовить какой-то американский пунш из старого
кентуккийского виски. К тому же Соундерсу там хотелось вознаградить себя за
отсутствие сильных тостов - за будущую всемирную (белую) республику и т. д.,
которых, должно быть, осторожный Бюханан не допускал. За обедом пили тосты -
двух-трех гостей и его... без речей. (150)
Пока он жег какой-то алкоголь и приправлял его всякой всячиной, он
предложил хором отслужить "Марсельезу". Оказалось, что музыку ее порядком
знал один Ворцель - зато у него было extinction 199 голоса, да кой-как
Маццини, - I; пришлось звать американку Соундерс, которая сыграла
"Марсельезу" на гитаре.
Между тем ее супруг, окончив свою стряпню, попробовал, остался доволен
и разлил нам в большие чайные чашки. Не опасаясь ничего, я сильно хлебнул -
ив первую минуту не мог перевести духа. Когда я пришел в себя и увидел, что
Ледрю-Роллен собирался также усердно хлебнуть, я остановил его словами:
- Если вам дорога жизнь, то вы осторожнее обращайтесь с кентуккийским
прохладительным; я - русский, да и то опалил себе небо, горло и весь
пищеприемный канал, - что же будет с вами. Должно быть, у них в Кентукки
пунш делается из красного перца, настоянного на купоросном масле.
Американец радовался, иронически улыбаясь слабости европейцев.
Подражатель Митридата с молодых лет - я один подал пустую чашку и попросил
еще. Это химическое сродство с алкоголем ужасно подняло меня в глазах
консула. "Да, да, - говорил он, - только в Америке и в России люди и умеют
пить".
"Да есть и еще больше лестное сходство, - подумал я, - только в Америке
и в России умеют крепостных засекать до смерти".
Пуншем в 70o окончился этот обед, испортивший больше крови немецким
фолликуляриям 200, чем желудок обедавшим.
За трансатлантическим обедом следовала попытка международного комитета
- последнее усилие чартистов и изгнанников соединенными силами заявить свою
жизнь и свой союз. Мысль этого комитета принадлежала Эрнсту Джонсу. Он хотел
оживить дряхлевший не по летам чартизм, сближая английских работников с
французскими социалистами. Общественным актом этой entente cordiale 201
назначен был митинг - в воспоминание 24 февр 1848. (151)
Международный комитет избрал между десятком других и меня своим членом,
прося меня сказать речь о России, я поблагодарил их письмом, речи говорить
не хотел, - тем бы и заключил, если б Маркс и Головин не вынудили меня
явиться назло им на трибуне St.-Mar-tins Hall.
Сначала Джонс получил письмо от какого-то немца, протестовавшего против
моего избрания. Он писал, что я известный па