там я его передал бы Карлу Фогту... Он все
принимал, со всем соглашался, но ничего не делал. Жил он ниже
rez-de-chaussee 160, у него в комнате почти никогда не было светло, там-то,
в астме, без воздуха, дыша каменным углем, он потухал. (129)
Ехать он решительно опоздал, я ему предложил нанять для него хорошую
комнату в Brompton consumption hospital 161.
- Да это было бы хорошо... но нельзя. Помилуйте, это страшная даль
отсюда.
- Ну так что же?
- Жабицкий живет здесь, и все дела наши здесь, а он должен каждое утро
приходить ко мне с дневным отчетом!..
Тут самоотвержение граничило с сумасшествием.
::::::::::::::::::::::::::..
- Вы, верно, слышали, - спросил меня Ворцель, - что против нас
готовится обвинительный акт?
- Слышал.
- Вот что я заслужил под старость... вот до чего дожил... - и он
грустно качал седой головой своей.
- Вряд правы ли вы, Ворцель. Вас так привыкли любить и уважать, что
если этому делу не давали хода, то это только из боязни вас огорчить. Вы
знаете, зуб не на вас, пусть ваши товарищи идут своей дорогой.
- Никогда, никогда! Мы все делали вместе, на нас лежит общая
ответственность.
- Вы их не спасете...
- А что вы говорили полчаса тому назад по поводу того, что Россель
предал своих товарищей?
Это было вечером. Я стоял поодаль от камина, Ворцель сидел у самого
огня, обернувшись лицом к камину, его болезненное лицо, на котором дрожал
красный отсвет, показалось мне еще больше истомленным и страдальческим -
слеза, старая слеза скатывалась по исхудалой щеке его... Прошли несколько
минут невыносимо тяжелого молчания... Он встал, я проводил его в его
спальню, большие деревья шумели в саду, Ворцель отворил окно и сказал:
- Я здесь с моей несчастной грудью прожил бы вдвое.
Я схватил его за обе руки.
- Ворцель, - говорил я ему, - останьтесь у меня; я вам дам еще комнату,
вам никто мешать не будет, делайте, что хотите, завтракайте одни, обедайте
одни, если хотите; вы отдохнете месяца два... вас не будут (130) беспрерывно
тормошить, вы освежитесь, я вас прошу как друга, как ваш меньшой брат!
- Благодарю, благодарю вас от всего сердца; я сейчас бы принял ваше
предложение, но при теперешних обстоятельствах это просто невозможно... С
одной стороны, война, с другой - наши это примут за то, что я их оставил.
Нет, каждый должен нести крест свой до конца.
- Ну так усните по крайней мере спокойно, - сказал я ему, стараясь
улыбнуться. Его нельзя было спасти!
...Война оканчивалась, умер Николай, началась новая Россия, дожили мы
до Парижского мира и до того, что "Полярная звезда" и все напечатанное нами
в Лондоне покупалось на корню. Мы стали издавать "Колокол", и он пошел... Мы
с Ворцелем видались редко, он радовался нашим успехам, с той внутренней,
подавляемой, но жгучей болью, с которой мать, потерявшая сына, следит за
развитием чужого отрока... Время роковой альтернативы, поставленной Ворцелем
в его oggi о mai 162, наступало, и он гаснул...
За три дня до его кончины Чернецкий прислал за мною. Ворцель меня
спрашивал - он был очень плох, ждали его кончины. Когда я приехал к нему, он
был в забытьи, близком к обмороку, бледный, восковой лежал он на диване...
щеки его совершенно ввалились, такие припадки с ним повторялись в последние
дни, он привыкал быть мертвым. Через четверть часа Ворцель стал пр
принимал, со всем соглашался, но ничего не делал. Жил он ниже
rez-de-chaussee 160, у него в комнате почти никогда не было светло, там-то,
в астме, без воздуха, дыша каменным углем, он потухал. (129)
Ехать он решительно опоздал, я ему предложил нанять для него хорошую
комнату в Brompton consumption hospital 161.
- Да это было бы хорошо... но нельзя. Помилуйте, это страшная даль
отсюда.
- Ну так что же?
- Жабицкий живет здесь, и все дела наши здесь, а он должен каждое утро
приходить ко мне с дневным отчетом!..
Тут самоотвержение граничило с сумасшествием.
::::::::::::::::::::::::::..
- Вы, верно, слышали, - спросил меня Ворцель, - что против нас
готовится обвинительный акт?
- Слышал.
- Вот что я заслужил под старость... вот до чего дожил... - и он
грустно качал седой головой своей.
- Вряд правы ли вы, Ворцель. Вас так привыкли любить и уважать, что
если этому делу не давали хода, то это только из боязни вас огорчить. Вы
знаете, зуб не на вас, пусть ваши товарищи идут своей дорогой.
- Никогда, никогда! Мы все делали вместе, на нас лежит общая
ответственность.
- Вы их не спасете...
- А что вы говорили полчаса тому назад по поводу того, что Россель
предал своих товарищей?
Это было вечером. Я стоял поодаль от камина, Ворцель сидел у самого
огня, обернувшись лицом к камину, его болезненное лицо, на котором дрожал
красный отсвет, показалось мне еще больше истомленным и страдальческим -
слеза, старая слеза скатывалась по исхудалой щеке его... Прошли несколько
минут невыносимо тяжелого молчания... Он встал, я проводил его в его
спальню, большие деревья шумели в саду, Ворцель отворил окно и сказал:
- Я здесь с моей несчастной грудью прожил бы вдвое.
Я схватил его за обе руки.
- Ворцель, - говорил я ему, - останьтесь у меня; я вам дам еще комнату,
вам никто мешать не будет, делайте, что хотите, завтракайте одни, обедайте
одни, если хотите; вы отдохнете месяца два... вас не будут (130) беспрерывно
тормошить, вы освежитесь, я вас прошу как друга, как ваш меньшой брат!
- Благодарю, благодарю вас от всего сердца; я сейчас бы принял ваше
предложение, но при теперешних обстоятельствах это просто невозможно... С
одной стороны, война, с другой - наши это примут за то, что я их оставил.
Нет, каждый должен нести крест свой до конца.
- Ну так усните по крайней мере спокойно, - сказал я ему, стараясь
улыбнуться. Его нельзя было спасти!
...Война оканчивалась, умер Николай, началась новая Россия, дожили мы
до Парижского мира и до того, что "Полярная звезда" и все напечатанное нами
в Лондоне покупалось на корню. Мы стали издавать "Колокол", и он пошел... Мы
с Ворцелем видались редко, он радовался нашим успехам, с той внутренней,
подавляемой, но жгучей болью, с которой мать, потерявшая сына, следит за
развитием чужого отрока... Время роковой альтернативы, поставленной Ворцелем
в его oggi о mai 162, наступало, и он гаснул...
За три дня до его кончины Чернецкий прислал за мною. Ворцель меня
спрашивал - он был очень плох, ждали его кончины. Когда я приехал к нему, он
был в забытьи, близком к обмороку, бледный, восковой лежал он на диване...
щеки его совершенно ввалились, такие припадки с ним повторялись в последние
дни, он привыкал быть мертвым. Через четверть часа Ворцель стал пр