на целый город, на
бесчисленные дворни, на тиранство крестьян и мелких соседей - с рабским
подобострастием перед императором и двором. Шереметевы и Голицыны, со всеми
их дворцами и поместьями, ничем не отличались от своих крестьян, кроме
немецкого кафтана, французской грамоты, царской милости и богатства. Все они
беспрерывно подтверждали изречение Павла, что у него только и есть
высокопоставленные люди - это те, с которыми он говорит и пока говорит...
Все это очень хорошо, но надобно это знать. Что может быть жалче et moins
aristocratique 167, как последний представитель русского барства и
вельможничества, виденный мною, - князь Сергий Михайлович Голицын, и что
отвратительнее какого-нибудь Измайлова.
Замашки польских панов были скверны, дики, почти непонятны теперь - но
диаметр другой, но другой закал личности и ни тени холопства.
- Знаете вы, - спросил меня раз Ворцель, - отчего называется Passage
Radzivill в Пале-Рояле?
- Нет.
- Вы помните знаменитого Радзивилла, приятеля регента, который проехал
на своих из Варшавы в Пари" (135) и для всякого ночлега покупал дом? Регент
был без ума от него: количество вина, которое выпивал Радзивилл, покорило
ему расслабленного хозяина - герцог так привык к нему, что, видаясь всякий
день, посылал еще по утрам к нему записки. Занадобилось как-то Радзивиллу
что-то сообщить регенту. Он послал хлопа к нему с письмом. Хлопец искал,
искал, не нашел и принес повинную голову. "Дурак, - сказал ему пан, - поди
сюда. Смотри в окно - видишь этот большой дом?" (Пале-Рояль). - "Вижу" -
"Ну, там живет первый здешний пан, каждый тебе укажет". Пошел хлопец -
искал, искал, - не может найти. Дело было в том, что домы отгораживали
дворец и надобно было сделать обход по St.-Honore... "Фу, какая скука, -
сказал пан. - Велите моему поверенному скупить дома между моим дворцом и
Пале-Роялем - да и сделайте улицу - чтоб дурак этот не плутал, когда я опять
его пошлю к регенту".
. НЕМЦЫ В ЭМИГРАЦИИ
Руге, Кинкель. - Schwefelbande 168. - Американский, обед. - "The
Leader". - Народный сход е St.-Martins Hall. - (D-r Muller.)
Немецкая эмиграция отличалась от других своим тяжелым, скучным и
сварливым характером. В ней не было энтузиастов, как в итальянской, не было
ни горячих голов, ни горячих языков, как между французами.
Другие эмиграции мало сближались с нею; разница в манере, habituse
удерживала их на некотором расстоянии; французская дерзость не имеет ничего
общего с немецкой грубостью. Отсутствие общепринятой светскости, тяжелый
школьный доктринаризм, излишняя фамильярность, излишнее простодушие немцев
затрудняли с ними сношения не привыкших людей. Они и сами не очень
сближались, считая себя, с одной стороны, гораздо выше прочих по научному
развитию... и, с дру(136)гой - чувствуя перед другими неприятную неловкость
провинциала в столичном салоне и чиновника в аристократическом кругу.
Внутри немецкая эмиграция представляла такую же рассыпчатость, как и ее
родина. Общего плана у немцев не было, единство их поддерживалось взаимной
ненавистью и злым преследованием друг друга. Лучшие из немецких изгнанников
чувствовали это. Люди энергические, люди чистые, люди умные - как К. Шурц,
как А. Виллих, как Рейхенбах, уезжали в Америку. Люди кроткие по нраву
прятались за делами, за лондонской далью, - как Фрейлиграт. О
бесчисленные дворни, на тиранство крестьян и мелких соседей - с рабским
подобострастием перед императором и двором. Шереметевы и Голицыны, со всеми
их дворцами и поместьями, ничем не отличались от своих крестьян, кроме
немецкого кафтана, французской грамоты, царской милости и богатства. Все они
беспрерывно подтверждали изречение Павла, что у него только и есть
высокопоставленные люди - это те, с которыми он говорит и пока говорит...
Все это очень хорошо, но надобно это знать. Что может быть жалче et moins
aristocratique 167, как последний представитель русского барства и
вельможничества, виденный мною, - князь Сергий Михайлович Голицын, и что
отвратительнее какого-нибудь Измайлова.
Замашки польских панов были скверны, дики, почти непонятны теперь - но
диаметр другой, но другой закал личности и ни тени холопства.
- Знаете вы, - спросил меня раз Ворцель, - отчего называется Passage
Radzivill в Пале-Рояле?
- Нет.
- Вы помните знаменитого Радзивилла, приятеля регента, который проехал
на своих из Варшавы в Пари" (135) и для всякого ночлега покупал дом? Регент
был без ума от него: количество вина, которое выпивал Радзивилл, покорило
ему расслабленного хозяина - герцог так привык к нему, что, видаясь всякий
день, посылал еще по утрам к нему записки. Занадобилось как-то Радзивиллу
что-то сообщить регенту. Он послал хлопа к нему с письмом. Хлопец искал,
искал, не нашел и принес повинную голову. "Дурак, - сказал ему пан, - поди
сюда. Смотри в окно - видишь этот большой дом?" (Пале-Рояль). - "Вижу" -
"Ну, там живет первый здешний пан, каждый тебе укажет". Пошел хлопец -
искал, искал, - не может найти. Дело было в том, что домы отгораживали
дворец и надобно было сделать обход по St.-Honore... "Фу, какая скука, -
сказал пан. - Велите моему поверенному скупить дома между моим дворцом и
Пале-Роялем - да и сделайте улицу - чтоб дурак этот не плутал, когда я опять
его пошлю к регенту".
. НЕМЦЫ В ЭМИГРАЦИИ
Руге, Кинкель. - Schwefelbande 168. - Американский, обед. - "The
Leader". - Народный сход е St.-Martins Hall. - (D-r Muller.)
Немецкая эмиграция отличалась от других своим тяжелым, скучным и
сварливым характером. В ней не было энтузиастов, как в итальянской, не было
ни горячих голов, ни горячих языков, как между французами.
Другие эмиграции мало сближались с нею; разница в манере, habituse
удерживала их на некотором расстоянии; французская дерзость не имеет ничего
общего с немецкой грубостью. Отсутствие общепринятой светскости, тяжелый
школьный доктринаризм, излишняя фамильярность, излишнее простодушие немцев
затрудняли с ними сношения не привыкших людей. Они и сами не очень
сближались, считая себя, с одной стороны, гораздо выше прочих по научному
развитию... и, с дру(136)гой - чувствуя перед другими неприятную неловкость
провинциала в столичном салоне и чиновника в аристократическом кругу.
Внутри немецкая эмиграция представляла такую же рассыпчатость, как и ее
родина. Общего плана у немцев не было, единство их поддерживалось взаимной
ненавистью и злым преследованием друг друга. Лучшие из немецких изгнанников
чувствовали это. Люди энергические, люди чистые, люди умные - как К. Шурц,
как А. Виллих, как Рейхенбах, уезжали в Америку. Люди кроткие по нраву
прятались за делами, за лондонской далью, - как Фрейлиграт. О