риехал узнать, нет ли каких вестей.
- Нет, я сам узнал из "Теймса" - жду с часу на час депешу. (125)
Подошли еще человека два. Маццолени был доволен и потому морщился и
жаловался на недосуг. Разговорившись, он начал полусловами добавлять новости
и пояснять.
- Откуда же вы знаете? - спросил я его.
- Это... это, разумеется, мои соображения, - заметил, несколько
смешавшись, Маццолени.
- Завтра утром я к вам приеду...
- А если сегодня будет что-нибудь, я извещу вас.
- Вы меня одолжите - от семи до девяти я буду у Бери.
Маццолени не забыл - часу в восьмом я обедал у Вери. Взошел итальянец,
которого я раза два видал - он подошел ко мне, осмотрелся, выждал, когда
гарсон пошел за чем-то, и, сказав мне, что Маццолени поручил ему передать,
что никакой телеграммы не было, - ушел.
...Получив письмо - от этого статс-секретаря по революции - я ему
отвечал шутя, что он напрасно меня представляет в каком-то беспомощном
состоянии, стоящего середь Лондона, затрудняясь, кому отдать шестьдесят
ливров - что я без письма Маццини вовсе не намерен их кому б то ни было
отдавать.
Маццолени написал мне длинную и несколько гневную ноту, которая должна
была, не унижая достоинства писавшего, быть колкой для получающего - не
выходя, впрочем, из пределов парламентской вежливости.
Не прошло недели после этих искушений - как утром приехала ко мне
Эмилия Г., одна из преданнейших женщин Маццини и близкий его друг. Она мне
сообщила о том, что восстание в Ломбардии не удалось и что Маццини еще
скрывается там и просит немедленно выслать денег, а денег нет.
- Вот вам, - сказал я ей, - знаменитые шестьдесят фунтов, - не забудьте
только сказать тайному советнику Маццолени - да и Ледрю-Роллену, если
случится, что я не так-то дурно сделал, не бросив в омут Европейского
комитета эти полторы тысячи франков.
Предупреждая наш русский, национальный вывод из моего рассказа - я
должен сказать, что деньгами, так собираемыми, никогда никто не пользовался;
157 у нас (126) их кто-нибудь украл бы, - здесь они исчезали в том роде,
если б кто-нибудь, не записывая нумеров, жег бы на свече ассигнации.
Эмиссар поехал и приехал назад, ничего не сделавши. Война-
приближалась... началась. Эмиграция была недовольна - молодые эмигранты
винили товарищей Ворцеля в неспособности, лени, в желании устроить свои
делишки - вместо польских дел - в апатии. Неудовольствие их дошло до явного
ропота, они поговаривали об отчете, который хотели требовать от членов
Централизации, об открытом заявлении недоверия. Их останавливало и
удерживало одно - уважение и любовь к Ворцелю. Сколько мог, я, через
Чернецкого, поддерживал это - но ошибка за ошибкой Централизации должны
были, наконец, вывести из терпения хоть кого.
В ноябре 1854 был снова польский митинг - но уже совсем в другом духе,
чем в прошлом году. Председателем был избран член парламента Жозуа Вомслей:
поляки ставили свое дело под английский патронаж. В предупреждение слишком
красных речей Ворцель написал кой к кому записки вроде полученной мною: "Вы
знаете, что 29 у нас митинг; не можем пригласить вас и в этот год, как в
прошлый, сказать нам несколько сочувствующих слов: война и необходимость
сближения с англичанами заставляет нас дать митингу иной (127) цвет. Не
Герцен, не Ледрю-Роллен и Пьянчани будут говор
- Нет, я сам узнал из "Теймса" - жду с часу на час депешу. (125)
Подошли еще человека два. Маццолени был доволен и потому морщился и
жаловался на недосуг. Разговорившись, он начал полусловами добавлять новости
и пояснять.
- Откуда же вы знаете? - спросил я его.
- Это... это, разумеется, мои соображения, - заметил, несколько
смешавшись, Маццолени.
- Завтра утром я к вам приеду...
- А если сегодня будет что-нибудь, я извещу вас.
- Вы меня одолжите - от семи до девяти я буду у Бери.
Маццолени не забыл - часу в восьмом я обедал у Вери. Взошел итальянец,
которого я раза два видал - он подошел ко мне, осмотрелся, выждал, когда
гарсон пошел за чем-то, и, сказав мне, что Маццолени поручил ему передать,
что никакой телеграммы не было, - ушел.
...Получив письмо - от этого статс-секретаря по революции - я ему
отвечал шутя, что он напрасно меня представляет в каком-то беспомощном
состоянии, стоящего середь Лондона, затрудняясь, кому отдать шестьдесят
ливров - что я без письма Маццини вовсе не намерен их кому б то ни было
отдавать.
Маццолени написал мне длинную и несколько гневную ноту, которая должна
была, не унижая достоинства писавшего, быть колкой для получающего - не
выходя, впрочем, из пределов парламентской вежливости.
Не прошло недели после этих искушений - как утром приехала ко мне
Эмилия Г., одна из преданнейших женщин Маццини и близкий его друг. Она мне
сообщила о том, что восстание в Ломбардии не удалось и что Маццини еще
скрывается там и просит немедленно выслать денег, а денег нет.
- Вот вам, - сказал я ей, - знаменитые шестьдесят фунтов, - не забудьте
только сказать тайному советнику Маццолени - да и Ледрю-Роллену, если
случится, что я не так-то дурно сделал, не бросив в омут Европейского
комитета эти полторы тысячи франков.
Предупреждая наш русский, национальный вывод из моего рассказа - я
должен сказать, что деньгами, так собираемыми, никогда никто не пользовался;
157 у нас (126) их кто-нибудь украл бы, - здесь они исчезали в том роде,
если б кто-нибудь, не записывая нумеров, жег бы на свече ассигнации.
Эмиссар поехал и приехал назад, ничего не сделавши. Война-
приближалась... началась. Эмиграция была недовольна - молодые эмигранты
винили товарищей Ворцеля в неспособности, лени, в желании устроить свои
делишки - вместо польских дел - в апатии. Неудовольствие их дошло до явного
ропота, они поговаривали об отчете, который хотели требовать от членов
Централизации, об открытом заявлении недоверия. Их останавливало и
удерживало одно - уважение и любовь к Ворцелю. Сколько мог, я, через
Чернецкого, поддерживал это - но ошибка за ошибкой Централизации должны
были, наконец, вывести из терпения хоть кого.
В ноябре 1854 был снова польский митинг - но уже совсем в другом духе,
чем в прошлом году. Председателем был избран член парламента Жозуа Вомслей:
поляки ставили свое дело под английский патронаж. В предупреждение слишком
красных речей Ворцель написал кой к кому записки вроде полученной мною: "Вы
знаете, что 29 у нас митинг; не можем пригласить вас и в этот год, как в
прошлый, сказать нам несколько сочувствующих слов: война и необходимость
сближения с англичанами заставляет нас дать митингу иной (127) цвет. Не
Герцен, не Ледрю-Роллен и Пьянчани будут говор