то бы я вам
напомнил Ноздрева, который, показывая Чичикову границу своего именья,
заметил, что и с той и с другой стороны земля его. Это очень сбивает на наш
дележ - мы делили работу нашу и тягу пополам, на том условии, чтоб обе
половины лежали на моих плечах.
Маленький, желчевой литвин начал выходить из себя, кричать о гоноре и
заключил нелепую и невежливую речь вопросом:
- Чего же вы хотите?
- Того, чтоб вы меня не принимали ни за bailleur de fonds 154, ни за
демократического банкира, как меня назвал один немец в своей брошюре. Вы
слишком оценили мои средства и, кажется, слишком мало меня... вы ошиблись...
- Да позвольте, да позвольте... - горячился бледный от ярости литвин.
- Я не могу дозволить продолжение этого разговора, - сказал, наконец,
Ворцель, мрачно сидевший в углу и вставая. - Или продолжайте его без меня.
Cher Herzen 155, вы правы, но подумайте об нашем положении - эмиссара
послать необходимо, а средств нет.
Я остановил его.
- В таком случае можно было меня спросить, могу ли я что-нибудь
сделать, но нельзя было требовать - а требовать в этой грубой форме просто
гадко. - Деньги я дам, делаю это единственно для вас и - и даю вам честное
слово, господа, в последний раз.
Я вручил Ворцелю деньги - и все мрачно разошлись.
Как вообще делались финансовые операции в нашем мире - я покажу еще на
одном примере.
После моего приезда в Лондон в 1852, говоря о плохом состоянии
итальянской кассы с Маццини, я сообщил ему, что в Генуе я предлагал его
друзьям завести свою income-tax 156 и платить бессемейным процентов десять,
семейным меньше. (124)
- Примут все, - заметил Маццини, - а заплотят весьма немногие.
- Стыдно будет, заплотят. Я давно хотел внести свою лепту в итальянское
дело, мне оно близко, как родное - я дам десять процентов с дохода -
единовременно. Это составит около двухсот фунтов. - Вот сто сорок фунтов, а
шестьдесят останутся за мной.
В начале 1853 Маццини исчез. Вскоре после его отъезда явились ко мне
два породистых рефюжье - один в шинели с меховым воротником, потому что он
десять лет тому назад был в Петербурге, другой без воротника - но с седыми
усами и военной бородкой. Они пришли с поручением от Ледрю-Роллена - он
хотел знать, не намерен ли я прислать какую-нибудь сумму денег в Европейский
комитет. Я признался, что не имею.
Несколько дней спустя тот же вопрос был мне сделан Ворцелем.
- С чего это взял Ледрю-Роллен?
- Да ведь дали же вы Маццини.
- Это скорее резон не давать никому другому.
- Кажется, за вами осталось шестьдесят фунтов?
- Обещанные Маццини.
- Это все равно.
- Я не думаю.
...Прошла неделя - я получил письмо от Маццолени, в котором он
уведомлял меня, что до его сведения дошло, что я не знаю, кому доставить
шестьдесят фунтов, оставшиеся за мной, в силу чего он просит переслать их
ему, как представителю Маццини в Лондоне.
Маццолени этот действительно был секретарем Маццини. Чиновник, бюрократ
по натуре - он нас смешил своей министерской важностью и дипломатическими
манерами.
Когда телеграмма о восстании в Милане 3 февраля 1853. была напечатана в
журналах, я поехал к Маццолени узнать, не имеет ли он каких вестей.
Маццолени просил меня подождать - потом вышел озабоченный, доблестный, с
какими-то бумагами и с Братиано, с которым был в важном разговоре.
- Я к вам п
напомнил Ноздрева, который, показывая Чичикову границу своего именья,
заметил, что и с той и с другой стороны земля его. Это очень сбивает на наш
дележ - мы делили работу нашу и тягу пополам, на том условии, чтоб обе
половины лежали на моих плечах.
Маленький, желчевой литвин начал выходить из себя, кричать о гоноре и
заключил нелепую и невежливую речь вопросом:
- Чего же вы хотите?
- Того, чтоб вы меня не принимали ни за bailleur de fonds 154, ни за
демократического банкира, как меня назвал один немец в своей брошюре. Вы
слишком оценили мои средства и, кажется, слишком мало меня... вы ошиблись...
- Да позвольте, да позвольте... - горячился бледный от ярости литвин.
- Я не могу дозволить продолжение этого разговора, - сказал, наконец,
Ворцель, мрачно сидевший в углу и вставая. - Или продолжайте его без меня.
Cher Herzen 155, вы правы, но подумайте об нашем положении - эмиссара
послать необходимо, а средств нет.
Я остановил его.
- В таком случае можно было меня спросить, могу ли я что-нибудь
сделать, но нельзя было требовать - а требовать в этой грубой форме просто
гадко. - Деньги я дам, делаю это единственно для вас и - и даю вам честное
слово, господа, в последний раз.
Я вручил Ворцелю деньги - и все мрачно разошлись.
Как вообще делались финансовые операции в нашем мире - я покажу еще на
одном примере.
После моего приезда в Лондон в 1852, говоря о плохом состоянии
итальянской кассы с Маццини, я сообщил ему, что в Генуе я предлагал его
друзьям завести свою income-tax 156 и платить бессемейным процентов десять,
семейным меньше. (124)
- Примут все, - заметил Маццини, - а заплотят весьма немногие.
- Стыдно будет, заплотят. Я давно хотел внести свою лепту в итальянское
дело, мне оно близко, как родное - я дам десять процентов с дохода -
единовременно. Это составит около двухсот фунтов. - Вот сто сорок фунтов, а
шестьдесят останутся за мной.
В начале 1853 Маццини исчез. Вскоре после его отъезда явились ко мне
два породистых рефюжье - один в шинели с меховым воротником, потому что он
десять лет тому назад был в Петербурге, другой без воротника - но с седыми
усами и военной бородкой. Они пришли с поручением от Ледрю-Роллена - он
хотел знать, не намерен ли я прислать какую-нибудь сумму денег в Европейский
комитет. Я признался, что не имею.
Несколько дней спустя тот же вопрос был мне сделан Ворцелем.
- С чего это взял Ледрю-Роллен?
- Да ведь дали же вы Маццини.
- Это скорее резон не давать никому другому.
- Кажется, за вами осталось шестьдесят фунтов?
- Обещанные Маццини.
- Это все равно.
- Я не думаю.
...Прошла неделя - я получил письмо от Маццолени, в котором он
уведомлял меня, что до его сведения дошло, что я не знаю, кому доставить
шестьдесят фунтов, оставшиеся за мной, в силу чего он просит переслать их
ему, как представителю Маццини в Лондоне.
Маццолени этот действительно был секретарем Маццини. Чиновник, бюрократ
по натуре - он нас смешил своей министерской важностью и дипломатическими
манерами.
Когда телеграмма о восстании в Милане 3 февраля 1853. была напечатана в
журналах, я поехал к Маццолени узнать, не имеет ли он каких вестей.
Маццолени просил меня подождать - потом вышел озабоченный, доблестный, с
какими-то бумагами и с Братиано, с которым был в важном разговоре.
- Я к вам п