ить - а большей частью
англичане, из наших же один Кошут возьмет речь, чтоб изложить положение дел
и проч.". Я отвечал, что "приглашение не говорить на митинге я получил - и с
тем большей охотой его принимаю, что оно очень легко".
Сближение с англичанами не состоялось, уступки были сделаны напрасно -
даже подписка шла плохо. Ж. Вомслей сказал, что он готов дать денег, но не
хочет подписать своего имени, не желая как член парламента официально
участвовать в сборе, цель которого не признана правительством.
Все это и, между прочим, мое отдаление от митинга довело раздражение
молодых людей до крайней степени, у них уже ходил по рукам обвинительный
акт. Как нарочно, в то же время я должен был перевести русскую типографию в
другое место. Зенкович, нанимавший на свое имя дом, в котором помещалась она
вместе с польской типографией, был кругом в долгах, два раза уже являлись
брокеры 158, - всякий день можно было ждать, что типографию захватят вместе
с другой мебелью. Я поручил Чернецкому ее перевести - Зенк упирался,
не хотел выдать букв и принадлежностей - я написал ему холодную записку.
В ответ на нее на другой день приехал больной и расстроенный Ворцель -
ко мне в Твикнем.
- Вы нам наносите Ie coup de grace 159 в то самое время, как у нас идет
такая усобица, вы переводите типографию.
- Уверяю вас, что тут никаких нет политических причин, ни ссор, ни
демонстраций, а очень просто: я боюсь, что опишут все у Зенк.
Отвечаете ли вы мне, что этого не будет? Я на ваше честное слово положусь и
типографию оставлю.
- Дела его очень запутаны - это правда.
- Как же вы хотите, чтоб я рисковал моим единственным орудием. Если
даже я потом и выкуплю - чего будет стоить одна потеря времени? Вы знаете,
как это здесь делается...
Ворцель молчал. (128)
- Вот что я могу сделать для вас: я напишу письмо, в котором скажу, что
хозяйственные распоряжения заставляют меня перевести типографию - но что это
не только не значит, что мы расходимся - но, напротив, что у нас вместо
одной будет две типографии. Письмо это вы можете напечатать, если желаете,
или показать кому угодно.
Действительно, я в этом смысле и написал письмо на имя Жабицкого,
забитого члена Централизации, заведовавшего ее материальной частью.
Ворцель остался обедать. После обеда я уговорил его переночевать в
Твикнеме, вечером мы сидели с ним вдвоем перед камином. Он был очень
печален, ясно понимая, каких ошибок он наделал, как все уступки не повели ни
к чему, кроме к внутреннему распадению, наконец, как агитация, которую он
делал с Кошутом, пропадала бесследно; а фондом всей черной картины -
убийственный покой Польши.
П. Тейлор велел хозяйке дома всякую неделю посылать к нему счет - за
квартиру, стол и прачку - этот счет он платил, но "на руки" ему не давал ни
одного фунта.
Осенью 1856 Ворцелю советовали ехать в Ниццу и сначала пожить на теплых
закраинах Женевского озера. Услышав это - я ему предложил деньги, нужные на
путь. Он принял, и это нас снова сблизило - мы опять стали чаще видаться. Но
собирался он в путь тихо - лондонская зима, сырая, с продымленным, давящим
туманом, вечной сыростью и страшными северо-восточными ветрами, -
начиналась. Я торопил его, но у него уже развивался какой-то инстинктивный
страх от перемены, от движения, он боялся одиночества, я ему предлагал взять
с собою кого-нибудь до Женевы -
англичане, из наших же один Кошут возьмет речь, чтоб изложить положение дел
и проч.". Я отвечал, что "приглашение не говорить на митинге я получил - и с
тем большей охотой его принимаю, что оно очень легко".
Сближение с англичанами не состоялось, уступки были сделаны напрасно -
даже подписка шла плохо. Ж. Вомслей сказал, что он готов дать денег, но не
хочет подписать своего имени, не желая как член парламента официально
участвовать в сборе, цель которого не признана правительством.
Все это и, между прочим, мое отдаление от митинга довело раздражение
молодых людей до крайней степени, у них уже ходил по рукам обвинительный
акт. Как нарочно, в то же время я должен был перевести русскую типографию в
другое место. Зенкович, нанимавший на свое имя дом, в котором помещалась она
вместе с польской типографией, был кругом в долгах, два раза уже являлись
брокеры 158, - всякий день можно было ждать, что типографию захватят вместе
с другой мебелью. Я поручил Чернецкому ее перевести - Зенк упирался,
не хотел выдать букв и принадлежностей - я написал ему холодную записку.
В ответ на нее на другой день приехал больной и расстроенный Ворцель -
ко мне в Твикнем.
- Вы нам наносите Ie coup de grace 159 в то самое время, как у нас идет
такая усобица, вы переводите типографию.
- Уверяю вас, что тут никаких нет политических причин, ни ссор, ни
демонстраций, а очень просто: я боюсь, что опишут все у Зенк.
Отвечаете ли вы мне, что этого не будет? Я на ваше честное слово положусь и
типографию оставлю.
- Дела его очень запутаны - это правда.
- Как же вы хотите, чтоб я рисковал моим единственным орудием. Если
даже я потом и выкуплю - чего будет стоить одна потеря времени? Вы знаете,
как это здесь делается...
Ворцель молчал. (128)
- Вот что я могу сделать для вас: я напишу письмо, в котором скажу, что
хозяйственные распоряжения заставляют меня перевести типографию - но что это
не только не значит, что мы расходимся - но, напротив, что у нас вместо
одной будет две типографии. Письмо это вы можете напечатать, если желаете,
или показать кому угодно.
Действительно, я в этом смысле и написал письмо на имя Жабицкого,
забитого члена Централизации, заведовавшего ее материальной частью.
Ворцель остался обедать. После обеда я уговорил его переночевать в
Твикнеме, вечером мы сидели с ним вдвоем перед камином. Он был очень
печален, ясно понимая, каких ошибок он наделал, как все уступки не повели ни
к чему, кроме к внутреннему распадению, наконец, как агитация, которую он
делал с Кошутом, пропадала бесследно; а фондом всей черной картины -
убийственный покой Польши.
П. Тейлор велел хозяйке дома всякую неделю посылать к нему счет - за
квартиру, стол и прачку - этот счет он платил, но "на руки" ему не давал ни
одного фунта.
Осенью 1856 Ворцелю советовали ехать в Ниццу и сначала пожить на теплых
закраинах Женевского озера. Услышав это - я ему предложил деньги, нужные на
путь. Он принял, и это нас снова сблизило - мы опять стали чаще видаться. Но
собирался он в путь тихо - лондонская зима, сырая, с продымленным, давящим
туманом, вечной сыростью и страшными северо-восточными ветрами, -
начиналась. Я торопил его, но у него уже развивался какой-то инстинктивный
страх от перемены, от движения, он боялся одиночества, я ему предлагал взять
с собою кого-нибудь до Женевы -