Между ними, лучший из лучших - сохранивший в дряхлом теле молодое
сердце и юный, кроткий, детски чистый, голубой взгляд, - одна нога его уже в
гробе, - скоро уйдет он, скоро и противник его, Адам Чарторижский.
Уж не в самом ли деле это finis Poloniae? 165
...Прежде чем мы совсем оставим трогательную и симпатичную личность
Ворцеля - на холодном Гайгетском кладбище, - я хочу рассказать несколько
мело(133)чей о нем. Так люди, идущие с похорон, приостанавливая скорбь,
рассказывают разные подробности о покойном.
Ворцель был очень рассеян в маленьких житейских делах - после него
всегда оставались очки, их чехол, платок, табатерка - зато, если близко него
лежал не его платок, он его клал в карман, он приходил иногда с тремя
перчатками, иногда с одной.
Прежде чем он переехал в Hunter street, он жил возле в полукруге
небольших домов Burton crescent, 43 - недалеко от Нью-Рода. На английский
манер все домы полукруга были одинакие. Дом, в котором жил Ворцель, был
пятый с края - и он всякий раз, зная свою рассеянность, считал двери.
Возвращаясь как-то с противуположной стороны полулунья, Ворцель постучал и,
когда ему отперли, взошел в свою комнатку. Из нее вышла какая-то девушка,
вероятно хозяйская дочь. Ворцель сел отдохнуть к потухавшему камину - за ним
кто-то раза два кашлянул - на креслах сидел незнакомый человек.
- Извините, - сказал Ворцель, - вы, верно, меня ждали?
- Позвольте, - заметил англичанин, - прежде чем я отвечу, узнать, с кем
я имею честь говорить?
- Я Ворцель.
- Не имею удовольствия знать, что же вам угодно? Тут вдруг Ворцеля
поразила мысль, что он не туда попал - оглядевшись, он увидел, что мебель и
все прочее не его. Он рассказал англичанину свою беду и, извиняясь,
отправился в пятый дом с другой стороны. По счастью, англичанин был очень
учтивый человек - что не очень обыкновенный плод в Лондоне.
Месяца через три - та же история. На этот раз, когда он постучал,
горничная, отворившая дверь, видя почтенного старика, просила его взойти
прямо в парлор - там англичанин ужинал с своей женой. Увидя входящего
Ворцеля, он весело протянул ему руку и сказал:
- Это не здесь, вы живете в сорок третьем номере. При этой рассеянности
- Ворцель сохранил до конца жизни необыкновенную память, я в нем справлялся,
как в лексиконе или энциклопедии. Он читал все на свете, занимался всем -
механикой и астрономией, естественными науками и историей. Не имея никаких
католиче(134)ских предрассудков - он, по странному pli 166 польского ума,
верил в какой-то духовный мир - неопределенный, ненужный, невозможный - но
отдельный от мира материального. Это не религия Моисея, Авраама и Исаака, а
религия Жан-Жака, Жорж Санд, Пьера Леру, Маццини и проч. Но Ворцель имел
меньше их всех прав на нее.
Когда его астм не очень мучил и на душе было не очень темно, Ворцель
был очень любезен в обществе - он превосходно рассказывал, и особенно
воспоминания из старого панского быта, - этими рассказами я заслушивался.
Мир пана Тадеуша, мир Мурделио проходил перед глазами - мир, о кончине
которого не жалеешь, напротив, радуешься - но которому невозможно отказать в
какой-то яркой, необузданной поэзии - вовсе недостающей нашему барскому
быту. Нам в сущности так не свойственна западная аристократия, что все
рассказы о наших тузах сводятся на дикую роскошь, на пиры
сердце и юный, кроткий, детски чистый, голубой взгляд, - одна нога его уже в
гробе, - скоро уйдет он, скоро и противник его, Адам Чарторижский.
Уж не в самом ли деле это finis Poloniae? 165
...Прежде чем мы совсем оставим трогательную и симпатичную личность
Ворцеля - на холодном Гайгетском кладбище, - я хочу рассказать несколько
мело(133)чей о нем. Так люди, идущие с похорон, приостанавливая скорбь,
рассказывают разные подробности о покойном.
Ворцель был очень рассеян в маленьких житейских делах - после него
всегда оставались очки, их чехол, платок, табатерка - зато, если близко него
лежал не его платок, он его клал в карман, он приходил иногда с тремя
перчатками, иногда с одной.
Прежде чем он переехал в Hunter street, он жил возле в полукруге
небольших домов Burton crescent, 43 - недалеко от Нью-Рода. На английский
манер все домы полукруга были одинакие. Дом, в котором жил Ворцель, был
пятый с края - и он всякий раз, зная свою рассеянность, считал двери.
Возвращаясь как-то с противуположной стороны полулунья, Ворцель постучал и,
когда ему отперли, взошел в свою комнатку. Из нее вышла какая-то девушка,
вероятно хозяйская дочь. Ворцель сел отдохнуть к потухавшему камину - за ним
кто-то раза два кашлянул - на креслах сидел незнакомый человек.
- Извините, - сказал Ворцель, - вы, верно, меня ждали?
- Позвольте, - заметил англичанин, - прежде чем я отвечу, узнать, с кем
я имею честь говорить?
- Я Ворцель.
- Не имею удовольствия знать, что же вам угодно? Тут вдруг Ворцеля
поразила мысль, что он не туда попал - оглядевшись, он увидел, что мебель и
все прочее не его. Он рассказал англичанину свою беду и, извиняясь,
отправился в пятый дом с другой стороны. По счастью, англичанин был очень
учтивый человек - что не очень обыкновенный плод в Лондоне.
Месяца через три - та же история. На этот раз, когда он постучал,
горничная, отворившая дверь, видя почтенного старика, просила его взойти
прямо в парлор - там англичанин ужинал с своей женой. Увидя входящего
Ворцеля, он весело протянул ему руку и сказал:
- Это не здесь, вы живете в сорок третьем номере. При этой рассеянности
- Ворцель сохранил до конца жизни необыкновенную память, я в нем справлялся,
как в лексиконе или энциклопедии. Он читал все на свете, занимался всем -
механикой и астрономией, естественными науками и историей. Не имея никаких
католиче(134)ских предрассудков - он, по странному pli 166 польского ума,
верил в какой-то духовный мир - неопределенный, ненужный, невозможный - но
отдельный от мира материального. Это не религия Моисея, Авраама и Исаака, а
религия Жан-Жака, Жорж Санд, Пьера Леру, Маццини и проч. Но Ворцель имел
меньше их всех прав на нее.
Когда его астм не очень мучил и на душе было не очень темно, Ворцель
был очень любезен в обществе - он превосходно рассказывал, и особенно
воспоминания из старого панского быта, - этими рассказами я заслушивался.
Мир пана Тадеуша, мир Мурделио проходил перед глазами - мир, о кончине
которого не жалеешь, напротив, радуешься - но которому невозможно отказать в
какой-то яркой, необузданной поэзии - вовсе недостающей нашему барскому
быту. Нам в сущности так не свойственна западная аристократия, что все
рассказы о наших тузах сводятся на дикую роскошь, на пиры