кой-какие выражения - я это сделал, хотя далеко не был
согласен с ними. В ответ на мою статью Л. Зенкович написал воззвание к
русским и прислал мне его в рукописи. Ни тени новой мысли, те же фразы, те
же воспоминания и притом католические выходки. Прежде чем переводить на
русский язык - я показал Ворцелю нелепости редакции. Ворцель был согласен и
пригласил меня вечером объяснить дело членам Централизации.
Тут произошла вечная сцена Трисотина и Вади-уса - именно те места, на
которые я указывал, они-то и были необходимы для того, чтоб Польша не
сгинела. Насчет католических фраз - они сказали, что каковы бы ни были их
личные верования, но что они хотят быть с народом, а народ горячо любит свою
гонимую мать - латинскую церковь...
Ворцель поддерживал меня. Но как только он начинал говорить, его
товарищи принимались кричать. Ворцель кашлял от табачного дыма и ничего не
мог сделать. Он обещал мне переговорить с ними потом и настоять на главных
поправках. Через неделю вышел "Демократ польский" - в воззвании не было
переменено ни одной йоты - я отказался от перевода. Ворцель говорил мне, что
и он был удивлен этой проделкой. "Этого мало, что вы удивились, - зачем вы
не остановили?" - заметил я ему. (122)
Для меня было очевидно, что рано или поздно вопрос станет для Ворцеля
так - разорваться с тогдашними членами Централизации и остаться в близком
отношении со мной или разорваться со мной и остаться по-прежнему с своими
революционными недорослями. Ворцель выбрал последнее - я был огорчен этим,
но никогда не сетовал на него и не сердился.
Здесь я должен буду взойти в печальные подробности. Когда я завел
типографию, у нас было решено так - все расходы книгопечатания (бумага,
набор, наем места, работа и etc.) падали на мой счет. Централизация брала на
свой счет пересылку русских листов и брошюр теми путями, которыми они
пересылали польские брошюры. Все, что они брали для пересылки, - я им давал
безденежно. Казалось, что моя львиная часть была хороша - но вышло, что и
она была мала.
Для своих дел и преимущественно для собрания денег Централизация
решилась послать в Польшу эмиссара. Хотели даже, чтоб он пробрался в Киев, а
если можно - в Москву - для русской пропаганды - и просили от меня писем. Я
отказался - боясь наделать бед. Дни за три до его отправления, вечером
встретил я на улице Зенковича, который тотчас меня спросил:
- Вы сколько даете на посылку эмиссара - с своей стороны?
Вопрос показался мне странным, но, зная их стесненное положение, я
сказал, что, пожалуй, дам фунтов десять (250 фр.).
- Да что вы, шутите, что ли? - спросил, морщась, Зенкович. - Ему
надобно по меньшей мере шестьдесят фунтов, а у нас ливров сорок, недостает.
Этого так оставить нельзя, я поговорю с нашими и приду к вам.
Действительно, на другой день он пришел с Ворцелем и двумя членами
Централизации. На этот раз Зенкович меня просто обвинил в том, что я не хочу
дать достаточно денег на посылку эмиссара - а согласен ему дать русские
печатные листы.
- Помилуйте, - отвечал я, - вы решились послать эмиссара, вы находите
это необходимым, - трата падает на вас. Ворцель налицо, пусть он вам
напомнит условия. (123)
- Что тут толковать о вздоре! Разве вы не знали, что у нас теперь гроша
нет? Тон этот мне, наконец, надоел.
- Вы, - сказал я, - кажется, не читали "Мертвых душ", а
согласен с ними. В ответ на мою статью Л. Зенкович написал воззвание к
русским и прислал мне его в рукописи. Ни тени новой мысли, те же фразы, те
же воспоминания и притом католические выходки. Прежде чем переводить на
русский язык - я показал Ворцелю нелепости редакции. Ворцель был согласен и
пригласил меня вечером объяснить дело членам Централизации.
Тут произошла вечная сцена Трисотина и Вади-уса - именно те места, на
которые я указывал, они-то и были необходимы для того, чтоб Польша не
сгинела. Насчет католических фраз - они сказали, что каковы бы ни были их
личные верования, но что они хотят быть с народом, а народ горячо любит свою
гонимую мать - латинскую церковь...
Ворцель поддерживал меня. Но как только он начинал говорить, его
товарищи принимались кричать. Ворцель кашлял от табачного дыма и ничего не
мог сделать. Он обещал мне переговорить с ними потом и настоять на главных
поправках. Через неделю вышел "Демократ польский" - в воззвании не было
переменено ни одной йоты - я отказался от перевода. Ворцель говорил мне, что
и он был удивлен этой проделкой. "Этого мало, что вы удивились, - зачем вы
не остановили?" - заметил я ему. (122)
Для меня было очевидно, что рано или поздно вопрос станет для Ворцеля
так - разорваться с тогдашними членами Централизации и остаться в близком
отношении со мной или разорваться со мной и остаться по-прежнему с своими
революционными недорослями. Ворцель выбрал последнее - я был огорчен этим,
но никогда не сетовал на него и не сердился.
Здесь я должен буду взойти в печальные подробности. Когда я завел
типографию, у нас было решено так - все расходы книгопечатания (бумага,
набор, наем места, работа и etc.) падали на мой счет. Централизация брала на
свой счет пересылку русских листов и брошюр теми путями, которыми они
пересылали польские брошюры. Все, что они брали для пересылки, - я им давал
безденежно. Казалось, что моя львиная часть была хороша - но вышло, что и
она была мала.
Для своих дел и преимущественно для собрания денег Централизация
решилась послать в Польшу эмиссара. Хотели даже, чтоб он пробрался в Киев, а
если можно - в Москву - для русской пропаганды - и просили от меня писем. Я
отказался - боясь наделать бед. Дни за три до его отправления, вечером
встретил я на улице Зенковича, который тотчас меня спросил:
- Вы сколько даете на посылку эмиссара - с своей стороны?
Вопрос показался мне странным, но, зная их стесненное положение, я
сказал, что, пожалуй, дам фунтов десять (250 фр.).
- Да что вы, шутите, что ли? - спросил, морщась, Зенкович. - Ему
надобно по меньшей мере шестьдесят фунтов, а у нас ливров сорок, недостает.
Этого так оставить нельзя, я поговорю с нашими и приду к вам.
Действительно, на другой день он пришел с Ворцелем и двумя членами
Централизации. На этот раз Зенкович меня просто обвинил в том, что я не хочу
дать достаточно денег на посылку эмиссара - а согласен ему дать русские
печатные листы.
- Помилуйте, - отвечал я, - вы решились послать эмиссара, вы находите
это необходимым, - трата падает на вас. Ворцель налицо, пусть он вам
напомнит условия. (123)
- Что тут толковать о вздоре! Разве вы не знали, что у нас теперь гроша
нет? Тон этот мне, наконец, надоел.
- Вы, - сказал я, - кажется, не читали "Мертвых душ", а