ржался. Так он дожил до Крымской войны, ее он не мог, я готов сказать, не
должен был пережить. "Если Польша теперь ничего не сделает, все пропало,
надолго, очень надолго, если не навсегда, и мне лучше -закрыть глаза", -
говорил Ворцель мне, отправляясь по Англии с Кошутом. Во всех главных
городах собирали они митинги. Кошута и Ворцеля встречали громом
рукоплесканий, делали небольшие денежные сборы, и только. Парламент и
правительство очень хорошо знают, когда народная волна просто шумит и когда
она в самом деле напирает. Твердо стоявшее министерство, предложившее
Conspi(120)racy Bill, пало в ожидании народного схода в Гайд-парке. В
митингах, собираемых Кошутом и Ворцелем для того, чтоб вызвать со стороны
парламента и правительства признание польских прав, заявление симпатии к
польскому делу, ничего не было определенного, не было силы. Страшный ответ
консерваторов был неотразим: "В Польше все покойно". Правительству
приходилось не признать совершившийся факт, а вызвать его, взять
революционную инициативу, разбудить Польшу. Так далеко в Англии общественное
мнение не идет. К тому же in petto 152 все желали окончания войны, только
что начавшейся, дорогой и в сущности бесполезной.
Между большими митингами Ворцель возвращался в Лондон. Он был слишком
умен, чтоб не понять неудачу, он старелся наглазно, был угрюм и
раздражителен и с той лихорадочной деятельностью, с которой умирающие
принимаются тревожно за всякое лечение, с зловещей боязнию в груди и с
упорной надеждой, ездил он опять, в Бирмингам или Ливерпуль, с трибуны
поднимать свой план о Польше. Я смотрел на него с глубокой горестью. Но как
же он мог думать, что Англия поднимет Польшу, что Франция Наполеона вызовет
революцию? Как он мог надеяться на ту Европу, которая допустила Россию в
Венгрию, французов в Рим, разве самое присутствие Маццини и Кошута в Лондоне
не громко ему напоминало о ее падении?
...Около того времени давно накипавшее неудовольствие против
Централизации в молодой части эмиграции подняло голос. Ворцель обомлел -
этого удара он не ждал, а он пришел совершенно естественно.
Небольшая кучка людей, близко окружавших Ворцеля, далеко не имела
одного уровня с ним. Ворцель понимал это, но, привыкнув к своему хору, был
под его влиянием. Он воображал, что он ведет, в то время как хор, стоя
сзади, направлял его, куда хотел. Только Ворцель подымался на ту высь, в
которой ему было свободно дышать, в которой ему было естественно, - хор,
исполняя должность мещанской родни, стягивал его в низменную сферу
эмиграционных дрязг и мелочных расчетов. Преждевременный старик задыхался в
(121) этой среде от духовного астма столько же, как и от физического.
Люди эти не поняли серьезного смысла того союза, который я предлагал.
Они в нем видели средство придать новый колорит делу: вечная таутология
общих мест, патриотические фразы, казенные воспоминания - все это приелось,
наскучило. Соединение с русским давало новый интерес. К тому же они думали
поправить свои дела, очень расстроенные, на счет русской пропаганды.
С самого начала между мной и членами Централизации не было настоящего
пониманья. Недоверчивые ко всему русскому, они хотели, чтоб я написал и
напечатал нечто вроде profession de foi 153. Я написал "Поляки прощают нас",
они просили изменить
должен был пережить. "Если Польша теперь ничего не сделает, все пропало,
надолго, очень надолго, если не навсегда, и мне лучше -закрыть глаза", -
говорил Ворцель мне, отправляясь по Англии с Кошутом. Во всех главных
городах собирали они митинги. Кошута и Ворцеля встречали громом
рукоплесканий, делали небольшие денежные сборы, и только. Парламент и
правительство очень хорошо знают, когда народная волна просто шумит и когда
она в самом деле напирает. Твердо стоявшее министерство, предложившее
Conspi(120)racy Bill, пало в ожидании народного схода в Гайд-парке. В
митингах, собираемых Кошутом и Ворцелем для того, чтоб вызвать со стороны
парламента и правительства признание польских прав, заявление симпатии к
польскому делу, ничего не было определенного, не было силы. Страшный ответ
консерваторов был неотразим: "В Польше все покойно". Правительству
приходилось не признать совершившийся факт, а вызвать его, взять
революционную инициативу, разбудить Польшу. Так далеко в Англии общественное
мнение не идет. К тому же in petto 152 все желали окончания войны, только
что начавшейся, дорогой и в сущности бесполезной.
Между большими митингами Ворцель возвращался в Лондон. Он был слишком
умен, чтоб не понять неудачу, он старелся наглазно, был угрюм и
раздражителен и с той лихорадочной деятельностью, с которой умирающие
принимаются тревожно за всякое лечение, с зловещей боязнию в груди и с
упорной надеждой, ездил он опять, в Бирмингам или Ливерпуль, с трибуны
поднимать свой план о Польше. Я смотрел на него с глубокой горестью. Но как
же он мог думать, что Англия поднимет Польшу, что Франция Наполеона вызовет
революцию? Как он мог надеяться на ту Европу, которая допустила Россию в
Венгрию, французов в Рим, разве самое присутствие Маццини и Кошута в Лондоне
не громко ему напоминало о ее падении?
...Около того времени давно накипавшее неудовольствие против
Централизации в молодой части эмиграции подняло голос. Ворцель обомлел -
этого удара он не ждал, а он пришел совершенно естественно.
Небольшая кучка людей, близко окружавших Ворцеля, далеко не имела
одного уровня с ним. Ворцель понимал это, но, привыкнув к своему хору, был
под его влиянием. Он воображал, что он ведет, в то время как хор, стоя
сзади, направлял его, куда хотел. Только Ворцель подымался на ту высь, в
которой ему было свободно дышать, в которой ему было естественно, - хор,
исполняя должность мещанской родни, стягивал его в низменную сферу
эмиграционных дрязг и мелочных расчетов. Преждевременный старик задыхался в
(121) этой среде от духовного астма столько же, как и от физического.
Люди эти не поняли серьезного смысла того союза, который я предлагал.
Они в нем видели средство придать новый колорит делу: вечная таутология
общих мест, патриотические фразы, казенные воспоминания - все это приелось,
наскучило. Соединение с русским давало новый интерес. К тому же они думали
поправить свои дела, очень расстроенные, на счет русской пропаганды.
С самого начала между мной и членами Централизации не было настоящего
пониманья. Недоверчивые ко всему русскому, они хотели, чтоб я написал и
напечатал нечто вроде profession de foi 153. Я написал "Поляки прощают нас",
они просили изменить