18) твердо и
открыто поставил революционное знамя Польши против партии Чарторижских. Он
был уверен, что аристократия погубила восстание, он в старых панах видел
врагов своему делу и собирал новую Польшу, чисто демократическую.
Ворцель был прав.
Аристократическая Польша, искренно преданная своему делу, шла во многом
в разрез с стремлениями нашего времени; перед ее глазами постоянно носился
образ прежней Польши, не новой, а восстановленной, ее идеал был столько же в
воспоминании, сколько в упованиях. Польше достаточно было и одного
католического ядра на ногах, чтоб отставать - рыцарские доспехи совсем
остановили бы ее. Соединяясь с Маццини, Ворцель хотел привенчать польское
дело к общеевропейскому, республиканскому и демократическому движению. Ясно,
что он должен был искать почвы в незнатной шляхте,, в городских жителях и в
работниках. Начаться восстание могло только в этой среде. Аристократия
пристала бы к движению, крестьян можно было бы увлечь, инициативы они
никогда бы сами не взяли.
Можно обвинять Ворцеля за то, что он вступил в ту же колею, в которой
уже вязла и грузла западная революция, что он в этом пути видел единственный
путь спасения; но, однажды приняв его, он был последователен. Обстоятельства
его вполне оправдали. Где же в Польше была действительно революционная
среда, как не в том слое, к которому постоянно обращался Ворцель и который
сложился, вырос и окреп между 1831 годом и шестидесятыми годами.
Как бы мы розно ни смотрели на революцию и ее средства, но нельзя
отвергнуть, что все приобретенное революцией - приобретено средним слоем
общества и городскими работниками. Что сделал бы Маццини, что Гарибальди без
городского патриотизма, а ведь польский вопрос был вопрос чисто
патриотический, у самого Ворцеля интерес национальной независимости все же
был ближе к сердцу, чем социальный переворот.
Года за полтора до февральской революции по дремавшей Европе пробежала
какая-то дрожь пробуждения - Краковское дело, процесс Мерославского,
по(119)том война Зондербунда и итальянское risorgimento 150, Австрия
отвечала восстанию имперской пугачевщиной, Николай подарил ей не
принадлежавший ему Краков, но тишина не возвратилась. Людвиг-Филипп пал в
феврале 1848 года, поляк возил его трон на сожжение. Ворцель во главе
польской демокрации явился напомнить Временному правительству о Польше.
Ламартин принял его холодной риторикой. Республика была больше мир, чем
империя.
Был миг, в который можно было надеяться, этот миг пропустила Польша,
пропустила вся Западная Европа, и Паскевич донес Николаю, что Венгрия у его
ног.
С падением Венгрии ждать было нечего, и Ворцель, вынужденный оставить
Париж, переселился в Лондон.
В Лондоне я его застал в конце 1852 членом Европейского комитета 151.
Он стучался во все двери, писал письма, статьи в журналах, он работал и
надеялся, убеждал и просил - а так как при всем остальном надо было есть, то
Ворцель принялся давать уроки математики, черчения и даже французского
языка; кашляя и задыхаясь от астма, ходил он с конца Лондона на другой, чтоб
заработать два шиллинга, много - полкроны. И тут он еще долю выработанного
отдавал своим товарищам.
Дух его не унывал, но тело отстало. Лондонский воздух - сырой,
копченый, не согретый солнцем - был не по слабой груди. Ворцель таял, но
де
открыто поставил революционное знамя Польши против партии Чарторижских. Он
был уверен, что аристократия погубила восстание, он в старых панах видел
врагов своему делу и собирал новую Польшу, чисто демократическую.
Ворцель был прав.
Аристократическая Польша, искренно преданная своему делу, шла во многом
в разрез с стремлениями нашего времени; перед ее глазами постоянно носился
образ прежней Польши, не новой, а восстановленной, ее идеал был столько же в
воспоминании, сколько в упованиях. Польше достаточно было и одного
католического ядра на ногах, чтоб отставать - рыцарские доспехи совсем
остановили бы ее. Соединяясь с Маццини, Ворцель хотел привенчать польское
дело к общеевропейскому, республиканскому и демократическому движению. Ясно,
что он должен был искать почвы в незнатной шляхте,, в городских жителях и в
работниках. Начаться восстание могло только в этой среде. Аристократия
пристала бы к движению, крестьян можно было бы увлечь, инициативы они
никогда бы сами не взяли.
Можно обвинять Ворцеля за то, что он вступил в ту же колею, в которой
уже вязла и грузла западная революция, что он в этом пути видел единственный
путь спасения; но, однажды приняв его, он был последователен. Обстоятельства
его вполне оправдали. Где же в Польше была действительно революционная
среда, как не в том слое, к которому постоянно обращался Ворцель и который
сложился, вырос и окреп между 1831 годом и шестидесятыми годами.
Как бы мы розно ни смотрели на революцию и ее средства, но нельзя
отвергнуть, что все приобретенное революцией - приобретено средним слоем
общества и городскими работниками. Что сделал бы Маццини, что Гарибальди без
городского патриотизма, а ведь польский вопрос был вопрос чисто
патриотический, у самого Ворцеля интерес национальной независимости все же
был ближе к сердцу, чем социальный переворот.
Года за полтора до февральской революции по дремавшей Европе пробежала
какая-то дрожь пробуждения - Краковское дело, процесс Мерославского,
по(119)том война Зондербунда и итальянское risorgimento 150, Австрия
отвечала восстанию имперской пугачевщиной, Николай подарил ей не
принадлежавший ему Краков, но тишина не возвратилась. Людвиг-Филипп пал в
феврале 1848 года, поляк возил его трон на сожжение. Ворцель во главе
польской демокрации явился напомнить Временному правительству о Польше.
Ламартин принял его холодной риторикой. Республика была больше мир, чем
империя.
Был миг, в который можно было надеяться, этот миг пропустила Польша,
пропустила вся Западная Европа, и Паскевич донес Николаю, что Венгрия у его
ног.
С падением Венгрии ждать было нечего, и Ворцель, вынужденный оставить
Париж, переселился в Лондон.
В Лондоне я его застал в конце 1852 членом Европейского комитета 151.
Он стучался во все двери, писал письма, статьи в журналах, он работал и
надеялся, убеждал и просил - а так как при всем остальном надо было есть, то
Ворцель принялся давать уроки математики, черчения и даже французского
языка; кашляя и задыхаясь от астма, ходил он с конца Лондона на другой, чтоб
заработать два шиллинга, много - полкроны. И тут он еще долю выработанного
отдавал своим товарищам.
Дух его не унывал, но тело отстало. Лондонский воздух - сырой,
копченый, не согретый солнцем - был не по слабой груди. Ворцель таял, но
де