новые обои,
рамы, мебель, но покорился своей судьбе.
Во всем умеренный, безусловно чистый и благородный, старик был
поклонник Вашингтона и приятель ОКоннеля. Настоящий энциклопедист, он
проповедовал эгоизм bien entendu 145 и провел всю жизнь в самоотвержении и
пожертвовал всем, от семьи и богатства до родины и общественного положения,
никогда не показывая особенного сожаления и никогда не падая до ропота.
Французская полиция оставляла его в покое и даже уважала его, зная, что
он был министр и нунций; префектура пресерьезно думала, что нунций польской
диеты был что-то вроде папского нунция. В эмиграции это знали, и потому
товарищи и соотечественники беспрестанно посылали его об них хлопотать.
Бернацкий шел беспрекословно и до тех пор говорил правильные комплименты и
надоедал, что префектура часто делала уступки, чтоб отвязаться от него.
После совершенного покорения февральской революции тон переменился, (115)ни
улыбкой, ни слезой, ни комплиментами, ни седой головой ничего нельзя было
взять, а тут как назло приехала в Париж жена польского генерала,
участвовавшего в венгерской войне, в большой крайности. Бернацкий просил
помощи для нее у префектуры, префектура, несмотря на громкий адрес "a son
excellence monsieur Ie Nonce" 146, отказала наотрез. Старик отправился сам к
Карлье, Карлье, чтоб отвязаться от него и с тем вместе унизить, заметил ему,
что пособия только дают выходцам 1831 года. "Вот, - прибавил он, - если вы
принимаете такое участие в этой даме, подайте просьбу, чтоб вам по бедности
назначили пособие, мы вам положим франков двадцать в месяц, а вы их
отдавайте кому хотите!"
Карлье был пойман. Бернацкий самым простодушным образом принял
предложение префекта и тотчас согласился, рассыпаясь в благодарности. С тех
пор всякий месяц старик являлся в префектуру, ждал в передней час-другой,
получал двадцать франков и относил их к вдове.
Бернацкому было далеко за семьдесят лет, но он удивительно сохранился,
любил обедать с друзьями, посидеть вечером часов до двух, иногда выпить
бокал-другой вина. Раз как-то, поздно, часа в три, возвращались мы с ним
домой; дорога наша шла по улице Лепелетье. Опера горела в огне; пьерро и
дебардеры, едва прикрытые шалями, драгуны и полицейские толпились в сенях.
Шутя и уверенный, что он откажется, я сказал Бернацкому:
- Quelle chance 147, не зайти ли?
- С величайшим удовольствием, - отвечал он, - я лет пятнадцать не видал
маскарада.
- Бернацкий, - сказал я" ему, шутя и входя в сени, - когда же вы
начнете стареть?
- Un homme comme il faut, - отвечал он, смеясь, - acquiert des annees,
mais ne vieillit jamais! 148
Он выдержал характер до конца и как благовоспитанный человек расстался
с жизнью тихо и в хороших (116) отношениях: утром ему нездоровилось, к
вечеру он умер.
Во время смерти Бернацкого я был уже в Лондоне. Там вскоре после моего
приезда сблизился я с человеком, которого память мне дорога и которого гроб
я помог снести на Гайгетское кладбище - я говорю о Ворцеле. Из всех поляков,
с которыми я сблизился тогда, он был наиболее симпатичный и, может, наименее
исключительный в своей нелюбви к нам. Он не то чтоб любил русских, но он
понимал вещи гуманно и потому далек был от гуловых проклятий и ограниченной
ненависти. С ним с первым говорил я об устройстве русской типографии.
Выслушав меня, больно
рамы, мебель, но покорился своей судьбе.
Во всем умеренный, безусловно чистый и благородный, старик был
поклонник Вашингтона и приятель ОКоннеля. Настоящий энциклопедист, он
проповедовал эгоизм bien entendu 145 и провел всю жизнь в самоотвержении и
пожертвовал всем, от семьи и богатства до родины и общественного положения,
никогда не показывая особенного сожаления и никогда не падая до ропота.
Французская полиция оставляла его в покое и даже уважала его, зная, что
он был министр и нунций; префектура пресерьезно думала, что нунций польской
диеты был что-то вроде папского нунция. В эмиграции это знали, и потому
товарищи и соотечественники беспрестанно посылали его об них хлопотать.
Бернацкий шел беспрекословно и до тех пор говорил правильные комплименты и
надоедал, что префектура часто делала уступки, чтоб отвязаться от него.
После совершенного покорения февральской революции тон переменился, (115)ни
улыбкой, ни слезой, ни комплиментами, ни седой головой ничего нельзя было
взять, а тут как назло приехала в Париж жена польского генерала,
участвовавшего в венгерской войне, в большой крайности. Бернацкий просил
помощи для нее у префектуры, префектура, несмотря на громкий адрес "a son
excellence monsieur Ie Nonce" 146, отказала наотрез. Старик отправился сам к
Карлье, Карлье, чтоб отвязаться от него и с тем вместе унизить, заметил ему,
что пособия только дают выходцам 1831 года. "Вот, - прибавил он, - если вы
принимаете такое участие в этой даме, подайте просьбу, чтоб вам по бедности
назначили пособие, мы вам положим франков двадцать в месяц, а вы их
отдавайте кому хотите!"
Карлье был пойман. Бернацкий самым простодушным образом принял
предложение префекта и тотчас согласился, рассыпаясь в благодарности. С тех
пор всякий месяц старик являлся в префектуру, ждал в передней час-другой,
получал двадцать франков и относил их к вдове.
Бернацкому было далеко за семьдесят лет, но он удивительно сохранился,
любил обедать с друзьями, посидеть вечером часов до двух, иногда выпить
бокал-другой вина. Раз как-то, поздно, часа в три, возвращались мы с ним
домой; дорога наша шла по улице Лепелетье. Опера горела в огне; пьерро и
дебардеры, едва прикрытые шалями, драгуны и полицейские толпились в сенях.
Шутя и уверенный, что он откажется, я сказал Бернацкому:
- Quelle chance 147, не зайти ли?
- С величайшим удовольствием, - отвечал он, - я лет пятнадцать не видал
маскарада.
- Бернацкий, - сказал я" ему, шутя и входя в сени, - когда же вы
начнете стареть?
- Un homme comme il faut, - отвечал он, смеясь, - acquiert des annees,
mais ne vieillit jamais! 148
Он выдержал характер до конца и как благовоспитанный человек расстался
с жизнью тихо и в хороших (116) отношениях: утром ему нездоровилось, к
вечеру он умер.
Во время смерти Бернацкого я был уже в Лондоне. Там вскоре после моего
приезда сблизился я с человеком, которого память мне дорога и которого гроб
я помог снести на Гайгетское кладбище - я говорю о Ворцеле. Из всех поляков,
с которыми я сблизился тогда, он был наиболее симпатичный и, может, наименее
исключительный в своей нелюбви к нам. Он не то чтоб любил русских, но он
понимал вещи гуманно и потому далек был от гуловых проклятий и ограниченной
ненависти. С ним с первым говорил я об устройстве русской типографии.
Выслушав меня, больно