за независимость всегда вызывает
горячее сочувствие, но она не может стать своим делом для чужих. Только те
интересы принадлежат всем, которые по сущности своей не нацио(113)нальны,
как, например, интересы католицизма и протестантизма, революции и реакции,
экономизма и социализма.
...В 1847 году познакомился я с польской демократической
Централизацией. Тогда она жила в Версале, и, сколько мне казалось, самый
деятельный член ее был Высоцкий. Особенного сближения не могло быть.
Эмигрантам хотелось слышать от меня подтверждение своим желаниям, своим
предположениям, а не то, что я знал. Они желали иметь сведения о каком-то
заговоре, подкапывающем все государственное здание в России, и спрашивали,
участвует ли в нем Ермолов... А я им мог рассказывать о радикальном
направлении тогдашней молодежи, q пропаганде Грановского, об огромном
влиянии Белинского, о социальном оттенке в обеих партиях, бившихся тогда в
литературе и в обществе, у западников и славянофилов. - Им казалось это
неважным.
У них было богатое прошедшее, у нас - большая надежда, у них грудь была
покрыта рубцами, у нас только крепли для них мышцы. Мы казались ополченцами
перед ними, ветеранами. Поляки - мистики, мы - реалисты. Их влечет в
таинственный полусвет, в котором стираются очертания, носятся образы, в
котором можно предполагать страшную даль, страшную высь, потому что ничего
не видать ясно. Они могут жить в этом полусне, без анализа, без холодного
исследования, без сосущего сомнения. В глубине их души, как человек в
военном стане, есть чуждый нам отблеск средних веков и распятие, перед
которым в минуты тяжести и устали они могут молиться. В поэзии Красийского
"Sta-bat Mater" заглушает народные гимны и влечет нас не к торжеству жизни,
а к торжеству смерти, к дню великого суда... Мы или глупее верим, или умнее
сомневаемся.
Мистическое направление развернулось во всей силе после наполеоновской
эпохи. Мицкевич, Товянский, даже математик Вронский, все способствовали
мессианизму. Прежде были католики и .энциклопедисты, но не было мистиков.
Старики, получившие образование еще в XVIII веке, были свободны от
теософических фантазий. Классический закал, который давал людям вели(114)кий
век, как Дамаск, не стирался. Мне еще удалось видеть два-три типа старых
панов-энциклопедистов.
В Париже, и притом в Rue de la Chaussee dAntin, жил с 1831 года граф
Алоизий Бернацкий, нунций польской диеты, министр финансов во время
революции, маршал дворянства какой-то губернии, представлявший свое сословие
императору Александру I, когда он либеральничал в 1814 году.
Совершенно разоренный конфискацией, он поселился с 1831 года в Париже,
и притом на той маленькой квартире в Шоссе dAntin, которую я упомянул;
оттуда-то он выходил всякое утро в темно-коричневом сертуке на прогулку и
чтение журналов и всякий вечер, в синем фраке с золотыми пуговицами, к
кому-нибудь провести вечер; там, в 1847 году, я познакомился с ним. Дом
состарелся, хозяйка хотела его перестроить. Бернацкий написал к ней письмо,
которое до того тронуло француженку (что очень не легкая вещь, когда
замешаны финансы!), что она пустилась с ним в переговоры и просила его
только на время переехать. Отделав квартиру, она снова отдала ее Бернацкому
за ту же цену. С горестью увидел он новую красивую лестницу,
горячее сочувствие, но она не может стать своим делом для чужих. Только те
интересы принадлежат всем, которые по сущности своей не нацио(113)нальны,
как, например, интересы католицизма и протестантизма, революции и реакции,
экономизма и социализма.
...В 1847 году познакомился я с польской демократической
Централизацией. Тогда она жила в Версале, и, сколько мне казалось, самый
деятельный член ее был Высоцкий. Особенного сближения не могло быть.
Эмигрантам хотелось слышать от меня подтверждение своим желаниям, своим
предположениям, а не то, что я знал. Они желали иметь сведения о каком-то
заговоре, подкапывающем все государственное здание в России, и спрашивали,
участвует ли в нем Ермолов... А я им мог рассказывать о радикальном
направлении тогдашней молодежи, q пропаганде Грановского, об огромном
влиянии Белинского, о социальном оттенке в обеих партиях, бившихся тогда в
литературе и в обществе, у западников и славянофилов. - Им казалось это
неважным.
У них было богатое прошедшее, у нас - большая надежда, у них грудь была
покрыта рубцами, у нас только крепли для них мышцы. Мы казались ополченцами
перед ними, ветеранами. Поляки - мистики, мы - реалисты. Их влечет в
таинственный полусвет, в котором стираются очертания, носятся образы, в
котором можно предполагать страшную даль, страшную высь, потому что ничего
не видать ясно. Они могут жить в этом полусне, без анализа, без холодного
исследования, без сосущего сомнения. В глубине их души, как человек в
военном стане, есть чуждый нам отблеск средних веков и распятие, перед
которым в минуты тяжести и устали они могут молиться. В поэзии Красийского
"Sta-bat Mater" заглушает народные гимны и влечет нас не к торжеству жизни,
а к торжеству смерти, к дню великого суда... Мы или глупее верим, или умнее
сомневаемся.
Мистическое направление развернулось во всей силе после наполеоновской
эпохи. Мицкевич, Товянский, даже математик Вронский, все способствовали
мессианизму. Прежде были католики и .энциклопедисты, но не было мистиков.
Старики, получившие образование еще в XVIII веке, были свободны от
теософических фантазий. Классический закал, который давал людям вели(114)кий
век, как Дамаск, не стирался. Мне еще удалось видеть два-три типа старых
панов-энциклопедистов.
В Париже, и притом в Rue de la Chaussee dAntin, жил с 1831 года граф
Алоизий Бернацкий, нунций польской диеты, министр финансов во время
революции, маршал дворянства какой-то губернии, представлявший свое сословие
императору Александру I, когда он либеральничал в 1814 году.
Совершенно разоренный конфискацией, он поселился с 1831 года в Париже,
и притом на той маленькой квартире в Шоссе dAntin, которую я упомянул;
оттуда-то он выходил всякое утро в темно-коричневом сертуке на прогулку и
чтение журналов и всякий вечер, в синем фраке с золотыми пуговицами, к
кому-нибудь провести вечер; там, в 1847 году, я познакомился с ним. Дом
состарелся, хозяйка хотела его перестроить. Бернацкий написал к ней письмо,
которое до того тронуло француженку (что очень не легкая вещь, когда
замешаны финансы!), что она пустилась с ним в переговоры и просила его
только на время переехать. Отделав квартиру, она снова отдала ее Бернацкому
за ту же цену. С горестью увидел он новую красивую лестницу,