бвалились и засыпались, они
в них-то и стучат; новые щели открылись, свет из них так и врывается
полосами, но они смотрят в другую сторону.
Отношения, сложившиеся между разными эмиграциями и англичанами, могли
бы сами по себе дать удивительные факты о химическом сродстве разных
народностей.
Английская жизнь сначала ослепляет немцев, подавляет их, потом
поглощает или, лучше сказать, распускает их в плохих англичан. Немец, по
большей части, если предпринимает какое-нибудь дело, тотчас бреется,
поднимает воротнички рубашки до ушей, говорит "yes" 30 вместо "ja" 31 и
"well" 32 там, где ничего не надобно го(26)ворить. Года через два он пишет
по-английски письма и записки и живет совершенно в английском кругу. С
англичанами немцы никогда не обходятся как с равными, а как наши мещане с
чиновниками и наши чиновники с столбовыми дворянами.
Входя в английскую жизнь, немцы не в самом деле делаются англичанами,
но притворяются ими и долею перестают быть немцами. Англичане в своих
сношениях с иностранцами такие же капризники, как во всем другом; они
бросаются на приезжего, как на комедианта или акробата, не дают ему покоя,
но едва скрывают чувство своего превосходства и даже некоторого отвращения к
нему. Если приезжий удерживает свой костюм, свою прическу, свою шляпу,
оскорбленный англичанин шпыняет над ним, но мало-помалу привыкает в нем
видеть самобытное лицо. Если же испуганный сначала иностранец начинает
подлаживаться под его манеры, он не уважает его и снисходительно трактует
его с высоты своей британской надменности. Тут и с большим тактом трудно
найтиться иной раз, чтоб не согрешить по минусу или по плюсу, можно же себе
представить, что делают немцы, лишенные всякого такта, фамильярные и
подобострастные, слишком вычурные и слишком простые, сентиментальные без
причины и грубые без вызова.
Но если немцы смотрят на англичан, как на высшее племя того же рода, и
чувствуют себя ниже их, то из этого не следует никак, чтоб отношение
французов, и преимущественно французских рефюжье, было умнее. Так, как немец
все без разбору уважает в Англии, француз протестует против всего и
ненавидит все английское. Это доходит, само собой разумеется, до уродливости
самой комической.
Француз, во-первых, не может простить англичанам, что они не говорят
по-французски; во-вторых, что они не понимают, когда он Чаринг Крос называет
Шаранкро или Лестер-сквер - Лесестер-скуар. Далее, его желудок не может
переварить, что в Англии обед состоит из двух огромных кусков мяса и рыбы, а
не из пяти маленьких порций всяких рагу, фритюр, салми и проч. Затем, он не
может примириться с "рабством", по которому трактиры заперты в воскресенье и
весь народ скучает богу, хотя вся Франция семь дней в не(27)делю скучает
Бонапарту. Затем, весь habitus 33, все хорошее и дурное в англичанине
ненавистно французу. Англичанин плотит ему той же монетой, но с завистию.
смотрит на покрой его одежды и карикатурно старается подражать ему.
Все это очень замечательно для изучения сравнительной физиологии, и я
совсем не для смеха рассказываю это. Немец, как мы заметили, сознает себя,
по крайней мере в гражданском отношении, низшим видом той же породы, к
которой принадлежит англичанин, - и подчиняется ему. Француз, принадлежащий
к другой породе, не настолько различной, чтоб быть равн
в них-то и стучат; новые щели открылись, свет из них так и врывается
полосами, но они смотрят в другую сторону.
Отношения, сложившиеся между разными эмиграциями и англичанами, могли
бы сами по себе дать удивительные факты о химическом сродстве разных
народностей.
Английская жизнь сначала ослепляет немцев, подавляет их, потом
поглощает или, лучше сказать, распускает их в плохих англичан. Немец, по
большей части, если предпринимает какое-нибудь дело, тотчас бреется,
поднимает воротнички рубашки до ушей, говорит "yes" 30 вместо "ja" 31 и
"well" 32 там, где ничего не надобно го(26)ворить. Года через два он пишет
по-английски письма и записки и живет совершенно в английском кругу. С
англичанами немцы никогда не обходятся как с равными, а как наши мещане с
чиновниками и наши чиновники с столбовыми дворянами.
Входя в английскую жизнь, немцы не в самом деле делаются англичанами,
но притворяются ими и долею перестают быть немцами. Англичане в своих
сношениях с иностранцами такие же капризники, как во всем другом; они
бросаются на приезжего, как на комедианта или акробата, не дают ему покоя,
но едва скрывают чувство своего превосходства и даже некоторого отвращения к
нему. Если приезжий удерживает свой костюм, свою прическу, свою шляпу,
оскорбленный англичанин шпыняет над ним, но мало-помалу привыкает в нем
видеть самобытное лицо. Если же испуганный сначала иностранец начинает
подлаживаться под его манеры, он не уважает его и снисходительно трактует
его с высоты своей британской надменности. Тут и с большим тактом трудно
найтиться иной раз, чтоб не согрешить по минусу или по плюсу, можно же себе
представить, что делают немцы, лишенные всякого такта, фамильярные и
подобострастные, слишком вычурные и слишком простые, сентиментальные без
причины и грубые без вызова.
Но если немцы смотрят на англичан, как на высшее племя того же рода, и
чувствуют себя ниже их, то из этого не следует никак, чтоб отношение
французов, и преимущественно французских рефюжье, было умнее. Так, как немец
все без разбору уважает в Англии, француз протестует против всего и
ненавидит все английское. Это доходит, само собой разумеется, до уродливости
самой комической.
Француз, во-первых, не может простить англичанам, что они не говорят
по-французски; во-вторых, что они не понимают, когда он Чаринг Крос называет
Шаранкро или Лестер-сквер - Лесестер-скуар. Далее, его желудок не может
переварить, что в Англии обед состоит из двух огромных кусков мяса и рыбы, а
не из пяти маленьких порций всяких рагу, фритюр, салми и проч. Затем, он не
может примириться с "рабством", по которому трактиры заперты в воскресенье и
весь народ скучает богу, хотя вся Франция семь дней в не(27)делю скучает
Бонапарту. Затем, весь habitus 33, все хорошее и дурное в англичанине
ненавистно французу. Англичанин плотит ему той же монетой, но с завистию.
смотрит на покрой его одежды и карикатурно старается подражать ему.
Все это очень замечательно для изучения сравнительной физиологии, и я
совсем не для смеха рассказываю это. Немец, как мы заметили, сознает себя,
по крайней мере в гражданском отношении, низшим видом той же породы, к
которой принадлежит англичанин, - и подчиняется ему. Француз, принадлежащий
к другой породе, не настолько различной, чтоб быть равн