е спас ни своего достояния, ни достояния своей жены.
Привыкнувший к широкой роскоши венгерских магнатов, ему на чужбине пришлось
выработывать себе средства; он это делает, нисколько не скрывая.
Во всей семье его есть что-то благородно-задумчивое; видно, что тут
прошли великие события и что они подняли диапазон всех. Кошут еще до сих пор
окружен несколькими верными сподвижниками; сперва они составляли его двор,
теперь они просто его друзья.
Не легко прошли ему события; он сильно состарелся в последнее время, и
тяжко становится на сердце от его покоя.
Первые два года мы редко видались; потом случай нас свел на одной из
изящнейших точек не только Англии, но и Европы, на Isle of Wight 27. Мы жили
в одно время с ним месяц времени в Вентноре, это было в 1855 году.
Перед его отъездом мы были на детском празднике, оба сына Кошута,
прекрасные, милые отроки, танцевали вместе с моими детьми... Кошут стоял у
дверей и как-то печально смотрел на них, потом, указывая с улыбкой на моего
сына, сказал мне:
- Вот уже и юное поколение совсем готово нам на смену.
- Увидят ли они?
- Я именно об этом и думал. А пока пусть попляшут, - прибавил он и еще
грустнее стал смотреть. Кажется, что и на этот раз мы думали одно и то же. А
увидят ли отцы? И что увидят? Та революционная эра, к которой стремились мы,
освещенные догорающим заревом девяностых годов, к которой стремилась
либеральная Франция, юная Италия, Маццини, Ледрю-Роллен, не принадлежит ли
уже прошедшему, эти люди не делаются ли печальными представителями былого,
около которых закипают иные вопросы, другая жизнь?. (23)
Их религия, их язык, их движение, их цель - все это и родственно нам, и
с тем вместе чужое... звуки церковного колокола тихим утром праздничного
дня, литургическое пение и теперь потрясают душу, но веры все же в ней нет!
Есть печальные истины - трудно, тяжко прямо смотреть на многое, трудно
и высказывать иногда что видишь. Да вряд и нужно ли? Ведь это тоже своего
рода страсть или болезнь. "Истина, голая истина, одна истина!" Все это так;
да сообразно ли ведение ее с нашей жизнию? Не разъедает ли она ее, как
слишком крепкая кислота разъедает стенки сосуда? Не есть ли страсть к ней
страшный недуг, горько казнящий того, кто воспитывает ее в груди своей?
Раз, год тому назад, в день, памятный для меня, - мысль эта особенно
поразила меня.
В день кончины Ворцеля я ждал скульптора в бедной комнатке, где
домучился этот страдалец. Старая служанка стояла с оплывшим желтым огарком в
руке, освещая исхудалый труп, прикрытый одной простыней. Он, несчастный, как
Иов, заснул с улыбкой на губах, вера замерла в его потухающих глазах,
закрытых таким же фанатиком, как он, - Маццини.
Я этого старика грустно любил и ни разу не сказал ему всей правды,
бывшей у меня на уме. Я не хотел тревожить потухающий дух его, он и без того
настрадался. Ему нужна- была отходная, а не истина. И потому-то он был так
рад, когда Маццини его умирающему уху шептал обеты и слова веры!
ГЛАВА III. ЭМИГРАЦИИ В ЛОНДОНЕ
Немцы, французы. - Партии. - В. Гюго. - Феликс Пиа. - Луи Блвн и Арман
Барбес. - "On liberty" 28.
Сидехом и плакахом на брегах вавилонских...
Псалтырь.
Если б кто-нибудь вздумал написать, со стороны, внутренную историю
политических выходцев и изгнанников с 1848 года в Лондоне, какую печальную
стра(24)ницу прибавил бы он к сказаниям
Привыкнувший к широкой роскоши венгерских магнатов, ему на чужбине пришлось
выработывать себе средства; он это делает, нисколько не скрывая.
Во всей семье его есть что-то благородно-задумчивое; видно, что тут
прошли великие события и что они подняли диапазон всех. Кошут еще до сих пор
окружен несколькими верными сподвижниками; сперва они составляли его двор,
теперь они просто его друзья.
Не легко прошли ему события; он сильно состарелся в последнее время, и
тяжко становится на сердце от его покоя.
Первые два года мы редко видались; потом случай нас свел на одной из
изящнейших точек не только Англии, но и Европы, на Isle of Wight 27. Мы жили
в одно время с ним месяц времени в Вентноре, это было в 1855 году.
Перед его отъездом мы были на детском празднике, оба сына Кошута,
прекрасные, милые отроки, танцевали вместе с моими детьми... Кошут стоял у
дверей и как-то печально смотрел на них, потом, указывая с улыбкой на моего
сына, сказал мне:
- Вот уже и юное поколение совсем готово нам на смену.
- Увидят ли они?
- Я именно об этом и думал. А пока пусть попляшут, - прибавил он и еще
грустнее стал смотреть. Кажется, что и на этот раз мы думали одно и то же. А
увидят ли отцы? И что увидят? Та революционная эра, к которой стремились мы,
освещенные догорающим заревом девяностых годов, к которой стремилась
либеральная Франция, юная Италия, Маццини, Ледрю-Роллен, не принадлежит ли
уже прошедшему, эти люди не делаются ли печальными представителями былого,
около которых закипают иные вопросы, другая жизнь?. (23)
Их религия, их язык, их движение, их цель - все это и родственно нам, и
с тем вместе чужое... звуки церковного колокола тихим утром праздничного
дня, литургическое пение и теперь потрясают душу, но веры все же в ней нет!
Есть печальные истины - трудно, тяжко прямо смотреть на многое, трудно
и высказывать иногда что видишь. Да вряд и нужно ли? Ведь это тоже своего
рода страсть или болезнь. "Истина, голая истина, одна истина!" Все это так;
да сообразно ли ведение ее с нашей жизнию? Не разъедает ли она ее, как
слишком крепкая кислота разъедает стенки сосуда? Не есть ли страсть к ней
страшный недуг, горько казнящий того, кто воспитывает ее в груди своей?
Раз, год тому назад, в день, памятный для меня, - мысль эта особенно
поразила меня.
В день кончины Ворцеля я ждал скульптора в бедной комнатке, где
домучился этот страдалец. Старая служанка стояла с оплывшим желтым огарком в
руке, освещая исхудалый труп, прикрытый одной простыней. Он, несчастный, как
Иов, заснул с улыбкой на губах, вера замерла в его потухающих глазах,
закрытых таким же фанатиком, как он, - Маццини.
Я этого старика грустно любил и ни разу не сказал ему всей правды,
бывшей у меня на уме. Я не хотел тревожить потухающий дух его, он и без того
настрадался. Ему нужна- была отходная, а не истина. И потому-то он был так
рад, когда Маццини его умирающему уху шептал обеты и слова веры!
ГЛАВА III. ЭМИГРАЦИИ В ЛОНДОНЕ
Немцы, французы. - Партии. - В. Гюго. - Феликс Пиа. - Луи Блвн и Арман
Барбес. - "On liberty" 28.
Сидехом и плакахом на брегах вавилонских...
Псалтырь.
Если б кто-нибудь вздумал написать, со стороны, внутренную историю
политических выходцев и изгнанников с 1848 года в Лондоне, какую печальную
стра(24)ницу прибавил бы он к сказаниям