одушным, как турок к
китайцу, ненавидит англичанина, особенно потому, что оба народа слепо
убеждены каждый о себе, что они представляют первый народ в мире. И немец
внутри себя в этом уверен, особенно auf dem theoreti-schen Gebiete 34, но
стыдится признаться.
Француз действительно во всем противуположен англичанину; англичанин -
существо берложное, любящее жить особняком, упрямое и непокорное; француз -
стадное, дерзкое, но легко пасущееся. Отсюда два совершенно параллельные
развития, между которыми Ла-манш. Француз постоянно предупреждает, во все
мешается, всех воспитывает, всему поучает; англичанин выжидает, вовсе не
мешается в чужие дела и был бы готов скорее поучиться, нежели учить, но
времени нет, в лавку надо.
Два краеугольных камня всего английского быта: личная независимость и
родовая традиция - для француза почти не существуют. Грубость английских
нравов выводит француза из себя, и она действительно противна и отравляет
лондонскую жизнь; но за ней он не видит той суровой мощи, которою народ этот
отстоял свои права, того упрямства, вследствие которого из англичанина можно
все сделать, льстя его страстям, - но не раба, веселящегося галунами своей
ливреи, восхищающегося своими цепями, обвитыми лаврами.
Французу так дик, так непонятен мир самоуправления, децентрализации,
своеобычно, капризно разрос(28)шийся, что он, как долго ни живет в Англии,
ее политической и гражданской жизни, ее прав и судопроизводства не знает. Он
теряется в неспетом разноначалии английских законов, как в темном бору, и
совсем не замечает, какие огромные и величавые дубы составляют его и сколько
прелести, поэзии, смысла в самом разнообразии. То ли дело маленький кодекс с
посыпанными дорожками, с подстриженными деревцами и с полицейскими
садовниками на каждой аллее.
Опять Шекспир и Расин.
Видит ли француз пьяных, дерущихся у кабака, и полисмена, смотрящего с
спокойствием постороннего и любопытством человека, следящего за петушиным
боем, - он приходит в неистовство, зачем полисмен не выходит из себя, зачем
не ведет кого-нибудь au violon 35, Он и не думает о том, что личная свобода
только и возможна, когда полицейский не имеет власти отца и матери и когда
его вмешательство сводится на страдательную готовность - до тех пор, пока
его позовут. Уверенность, которую чувствует каждый бедняк, затворяя за собой
дверь своей темной, холодной, сырой конуры, изменяет взгляд человека.
Конечно, за этими строго наблюдаемыми и ревниво отстаиваемыми правами иногда
прячется преступник, - пускай себе. Гораздо лучите, чтоб ловкий вор остался
без наказания, нежели чтоб каждый честный человек дрожал, как вор, у себя в
комнате. До моего приезда в Англию всякое появление полицейского в доме, в
котором я жил, производило непреодолимо скверное чувство, и я нравственно
становился en garde против врага. В Англии полицейский у дверей и в дверях
только прибавляет какое-то чувство безопасности.
В 1855, когда жерсейский губернатор, пользуясь особым бесправием своего
острова, поднял гонение на журнал "LHomme" за письмо Ф. Пиа к королеве и, не
смея вести дело судебным порядком, велел В. Гюго и другим рефюжье,
протестовавшим в пользу журнала, оставить Жерсей, - здравый смысл и все
оппозиционные журналы говорили им, что губернатор перешел власти, что им
следует остаться и сделать процесс ему. "Daily News" обещал с другим
китайцу, ненавидит англичанина, особенно потому, что оба народа слепо
убеждены каждый о себе, что они представляют первый народ в мире. И немец
внутри себя в этом уверен, особенно auf dem theoreti-schen Gebiete 34, но
стыдится признаться.
Француз действительно во всем противуположен англичанину; англичанин -
существо берложное, любящее жить особняком, упрямое и непокорное; француз -
стадное, дерзкое, но легко пасущееся. Отсюда два совершенно параллельные
развития, между которыми Ла-манш. Француз постоянно предупреждает, во все
мешается, всех воспитывает, всему поучает; англичанин выжидает, вовсе не
мешается в чужие дела и был бы готов скорее поучиться, нежели учить, но
времени нет, в лавку надо.
Два краеугольных камня всего английского быта: личная независимость и
родовая традиция - для француза почти не существуют. Грубость английских
нравов выводит француза из себя, и она действительно противна и отравляет
лондонскую жизнь; но за ней он не видит той суровой мощи, которою народ этот
отстоял свои права, того упрямства, вследствие которого из англичанина можно
все сделать, льстя его страстям, - но не раба, веселящегося галунами своей
ливреи, восхищающегося своими цепями, обвитыми лаврами.
Французу так дик, так непонятен мир самоуправления, децентрализации,
своеобычно, капризно разрос(28)шийся, что он, как долго ни живет в Англии,
ее политической и гражданской жизни, ее прав и судопроизводства не знает. Он
теряется в неспетом разноначалии английских законов, как в темном бору, и
совсем не замечает, какие огромные и величавые дубы составляют его и сколько
прелести, поэзии, смысла в самом разнообразии. То ли дело маленький кодекс с
посыпанными дорожками, с подстриженными деревцами и с полицейскими
садовниками на каждой аллее.
Опять Шекспир и Расин.
Видит ли француз пьяных, дерущихся у кабака, и полисмена, смотрящего с
спокойствием постороннего и любопытством человека, следящего за петушиным
боем, - он приходит в неистовство, зачем полисмен не выходит из себя, зачем
не ведет кого-нибудь au violon 35, Он и не думает о том, что личная свобода
только и возможна, когда полицейский не имеет власти отца и матери и когда
его вмешательство сводится на страдательную готовность - до тех пор, пока
его позовут. Уверенность, которую чувствует каждый бедняк, затворяя за собой
дверь своей темной, холодной, сырой конуры, изменяет взгляд человека.
Конечно, за этими строго наблюдаемыми и ревниво отстаиваемыми правами иногда
прячется преступник, - пускай себе. Гораздо лучите, чтоб ловкий вор остался
без наказания, нежели чтоб каждый честный человек дрожал, как вор, у себя в
комнате. До моего приезда в Англию всякое появление полицейского в доме, в
котором я жил, производило непреодолимо скверное чувство, и я нравственно
становился en garde против врага. В Англии полицейский у дверей и в дверях
только прибавляет какое-то чувство безопасности.
В 1855, когда жерсейский губернатор, пользуясь особым бесправием своего
острова, поднял гонение на журнал "LHomme" за письмо Ф. Пиа к королеве и, не
смея вести дело судебным порядком, велел В. Гюго и другим рефюжье,
протестовавшим в пользу журнала, оставить Жерсей, - здравый смысл и все
оппозиционные журналы говорили им, что губернатор перешел власти, что им
следует остаться и сделать процесс ему. "Daily News" обещал с другим