иевские
друзья гибли в австрийских и папских тюрьмах, ледрю-ролленовские посланцы
гибли в Ламбессе или Кайенне, но они с фанатизмом слепо верующих продолжали
отправлять своих Исааков на заклание. Кошут не делал опытов; Лебени,
ткнувший ножом австрийского императора, не имел никаких сношений с ним.
Без сомнения, Кошут приехал в Лондон с более сангвиническими надеждами,
да и нельзя не сознаться, что было от чего закружиться в голове. Вспомните
опять эту постоянную овацию, это царственное шествие через моря и океаны;
города Америки спорили о чести, кому первому идти ему навстречу и вести в
свои стены. Двумиллионный гордый Лондон ждал его на ногах у железной дороги,
карета лорд-мэра стояла приготовленная для него; алдерманы, шерифы, члены
парламента провожали его морем волнующегося народа, приветствовавшего его
криками и бросаньем шляп вверх. И когда он (21) вышел с лордом-мэром на
балкон Меншен Гоуза, его приветствовало то громогласное "ура!", которого
Николай не мог в Лондоне добиться ни протекцией Веллингтона, ни статуей
Нельсона, ни куртизанством каким-то лошадям на скачках.
Надменная английская аристократия, уезжавшая в свои поместья, когда
Бонапарт пировал с королевой в Виндзоре и бражничал с мещанами в Сити,
толпилась, забыв свое достоинство, в колясках и каретах, чтоб увидеть
знаменитого агитатора; высшие чины представлялись - ему, изгнаннику. "Теймс"
нахмурил было брови, но до того. испугался перед криком общественного
мнения, что стал ругать Наполеона, чтоб загладить ошибку.
Мудрено ли, что Кошут воротился из Америки полный упований. Но,
проживши в Лондоне год-другой и видя, куда и как идет история на материке и
как в самой Англии остывал энтузиазм, Кошут понял, что восстание невозможно
и что Англия плохая союзница революции.
Раз, еще один раз, он исполнился надеждами и снова стал адвокатом за
прежнее дело перед народом английским, это было в начале Крымской войны.
Он оставил свое уединение и явился рука об руку с Ворцелем, то есть с
демократической Польшей, которая просила у союзников одного воззвания,
одного согласия, чтоб рискнуть восстание. Без сомнения, это было для Польши
великое мгновение - oggi о mai 26. Если б восстановление Польши было
признано, чего же было бы ждать Венгрии? Вот почему Кошут является на
польском митинге 29 ноября 1854 года и требует слова. Вот почему он вслед за
тем отправляется с Ворцелем в главнейшие города Англии, проповедуя агитацию
в пользу Польши. Речи Кошута, произнесенные тогда, чрезвычайно замечательны
и по содержанию и по форме. Но Англии на этот раз он не увлек; народ толпами
собирался на митинги, рукоплескал великому дару слова, готов был делать
складчины; но вдаль движение не шло, но речи не вызывали тот отзвук в других
кругах, в массах, который бы мог иметь влияние на парламент или заставить
правительство изменить свой путь. Прошел 1854 год, настал 1855, умер
Николай, Польша не двигалась, война ограничивалась берегом Крыма; о
восста(22)новлении польской национальности нечего было и думать; Австрия
стояла костью в горле союзников; все хотели к тому же мира, главное было
достигнуто - статский Наполеон покрылся военной славой.
Кошут снова сошел со сцены. Его статьи в "Атласе" и лекции о
конкордате, которые он читал в Эдинбурге, Манчестере, скорее должно считать
частным делом. Кошут н
друзья гибли в австрийских и папских тюрьмах, ледрю-ролленовские посланцы
гибли в Ламбессе или Кайенне, но они с фанатизмом слепо верующих продолжали
отправлять своих Исааков на заклание. Кошут не делал опытов; Лебени,
ткнувший ножом австрийского императора, не имел никаких сношений с ним.
Без сомнения, Кошут приехал в Лондон с более сангвиническими надеждами,
да и нельзя не сознаться, что было от чего закружиться в голове. Вспомните
опять эту постоянную овацию, это царственное шествие через моря и океаны;
города Америки спорили о чести, кому первому идти ему навстречу и вести в
свои стены. Двумиллионный гордый Лондон ждал его на ногах у железной дороги,
карета лорд-мэра стояла приготовленная для него; алдерманы, шерифы, члены
парламента провожали его морем волнующегося народа, приветствовавшего его
криками и бросаньем шляп вверх. И когда он (21) вышел с лордом-мэром на
балкон Меншен Гоуза, его приветствовало то громогласное "ура!", которого
Николай не мог в Лондоне добиться ни протекцией Веллингтона, ни статуей
Нельсона, ни куртизанством каким-то лошадям на скачках.
Надменная английская аристократия, уезжавшая в свои поместья, когда
Бонапарт пировал с королевой в Виндзоре и бражничал с мещанами в Сити,
толпилась, забыв свое достоинство, в колясках и каретах, чтоб увидеть
знаменитого агитатора; высшие чины представлялись - ему, изгнаннику. "Теймс"
нахмурил было брови, но до того. испугался перед криком общественного
мнения, что стал ругать Наполеона, чтоб загладить ошибку.
Мудрено ли, что Кошут воротился из Америки полный упований. Но,
проживши в Лондоне год-другой и видя, куда и как идет история на материке и
как в самой Англии остывал энтузиазм, Кошут понял, что восстание невозможно
и что Англия плохая союзница революции.
Раз, еще один раз, он исполнился надеждами и снова стал адвокатом за
прежнее дело перед народом английским, это было в начале Крымской войны.
Он оставил свое уединение и явился рука об руку с Ворцелем, то есть с
демократической Польшей, которая просила у союзников одного воззвания,
одного согласия, чтоб рискнуть восстание. Без сомнения, это было для Польши
великое мгновение - oggi о mai 26. Если б восстановление Польши было
признано, чего же было бы ждать Венгрии? Вот почему Кошут является на
польском митинге 29 ноября 1854 года и требует слова. Вот почему он вслед за
тем отправляется с Ворцелем в главнейшие города Англии, проповедуя агитацию
в пользу Польши. Речи Кошута, произнесенные тогда, чрезвычайно замечательны
и по содержанию и по форме. Но Англии на этот раз он не увлек; народ толпами
собирался на митинги, рукоплескал великому дару слова, готов был делать
складчины; но вдаль движение не шло, но речи не вызывали тот отзвук в других
кругах, в массах, который бы мог иметь влияние на парламент или заставить
правительство изменить свой путь. Прошел 1854 год, настал 1855, умер
Николай, Польша не двигалась, война ограничивалась берегом Крыма; о
восста(22)новлении польской национальности нечего было и думать; Австрия
стояла костью в горле союзников; все хотели к тому же мира, главное было
достигнуто - статский Наполеон покрылся военной славой.
Кошут снова сошел со сцены. Его статьи в "Атласе" и лекции о
конкордате, которые он читал в Эдинбурге, Манчестере, скорее должно считать
частным делом. Кошут н