и
журналами взять на себя издержки. (29) Но это продолжалось бы долго, да и
как, - "будто возможно выиграть процесс против правительства". Они
напечатали новый грозный протест, грозили губернатору судом истории - и
гордо отступили в Гернсей.
Расскажу один пример французского понимания английских нравов. Однажды
вечером прибегает ко мне один рефюжье и после целого ряда ругательств против
Англии и англичан рассказывает мне следующую "чудовищную" историю.
Французская эмиграция в то утро хоронила одного из своих собратьев.
Надо сказать, что в томной и скучной жизни изгнания похороны товарища почти
принимаются за праздник, - случай сказать речь, пронести свои знамена,
собраться вместе, пройтись по улицам, отметить, кто был и кто не был, а
потому демократическая эмиграция отправилась au grand complet 36. На
кладбище явился английский пастор с молитвенником. Приятель мой заметил ему,
что покойник не был христианин и что, в силу этого, ему не нужна его
молитва. Пастор, педант .и лицемер, как все английские пасторы, с притворным
смирением и национальной флегмой, отвечал, что, может, покойнику и не нужна
его молитва, но что ему по долгу необходимо сопровождать каждого умершего
молитвой на последнее жилище его. Завязался спор, и, так как французы стали
горячиться и кричать, упрямый пастор позвал полицейских.
- Allons done, parlez-moi de ce chien de pays avec sa sacree liberte!
37 - прибавил главный актер этой сцены после покойника и пастора.
- Ну, что же сделала, - спросил я, - la force bru-tale au service du
noir fanatisme? 38
- Пришли четыре полицейских, et Ie chef de la bande 39 спрашивает: "Кто
говорил с пастором?" Я прямо вышел вперед, - и, рассказывая, мой приятель,
обедавший со мною, смотрел так, как некогда смотрел Леонид, отправляясь
ужинать с богами, - cest moi, "monsieur", (30) car je men garde bien de dire
"citoyen" 40 a ces gueux-la 41. - Тогда Ie chef des sbires 42 с величайшей
дерзостью сказал мне: "Переведите другим, чтоб они не шумели, хороните
вашего товарища и ступайте по домам. А если вы будете шуметь, я вас всех
велю отсюда вывести". - Я посмотрел на него, снял с себя шляпу и громко, что
есть силы, прокричал: "Vive la republique democratique et sociale!" 43 Едва
удерживая смех, я спросил его:
- Что же сделал "начальник сбиров"?
- Ничего, - с самодовольной гордостью заметил француз. - Он
переглянулся с товарищами, прибавил:
"Ну, делайте, делайте ваше дело!" и остался покойно дожидаться. Они
очень хорошо поняли, что имеют дело не с английской чернью... у них тонкий
нос!
Что-то происходило в душе серьезного, плотного и, вероятно, выпившего
констабля во время этой выходки? Приятель и не подумал о том, что он мог
себе доставить удовольствие прокричать то же самое перед окнами королевы, у
решетки Букингамского дворца, без малейшего неудобства. Но еще
замечательнее, что ни мой приятель, ни все прочие французы при таком
происшествии и не думают, что за подобную проделку во Фран(31)ции они бы
пошли в Кайенну или Ламбессу. Если же им это напомнишь, то ответ их готов:
"A bah! Cest une halte dans la boue... ce nest pas normal!" 44
А когда же у них свобода была нормальна?
Французская эмиграция, как и все другие, увезла с собой в изгнание и
ревниво сохранила все раздоры, все партии. Сумрачная среда чужой и
неприяз
журналами взять на себя издержки. (29) Но это продолжалось бы долго, да и
как, - "будто возможно выиграть процесс против правительства". Они
напечатали новый грозный протест, грозили губернатору судом истории - и
гордо отступили в Гернсей.
Расскажу один пример французского понимания английских нравов. Однажды
вечером прибегает ко мне один рефюжье и после целого ряда ругательств против
Англии и англичан рассказывает мне следующую "чудовищную" историю.
Французская эмиграция в то утро хоронила одного из своих собратьев.
Надо сказать, что в томной и скучной жизни изгнания похороны товарища почти
принимаются за праздник, - случай сказать речь, пронести свои знамена,
собраться вместе, пройтись по улицам, отметить, кто был и кто не был, а
потому демократическая эмиграция отправилась au grand complet 36. На
кладбище явился английский пастор с молитвенником. Приятель мой заметил ему,
что покойник не был христианин и что, в силу этого, ему не нужна его
молитва. Пастор, педант .и лицемер, как все английские пасторы, с притворным
смирением и национальной флегмой, отвечал, что, может, покойнику и не нужна
его молитва, но что ему по долгу необходимо сопровождать каждого умершего
молитвой на последнее жилище его. Завязался спор, и, так как французы стали
горячиться и кричать, упрямый пастор позвал полицейских.
- Allons done, parlez-moi de ce chien de pays avec sa sacree liberte!
37 - прибавил главный актер этой сцены после покойника и пастора.
- Ну, что же сделала, - спросил я, - la force bru-tale au service du
noir fanatisme? 38
- Пришли четыре полицейских, et Ie chef de la bande 39 спрашивает: "Кто
говорил с пастором?" Я прямо вышел вперед, - и, рассказывая, мой приятель,
обедавший со мною, смотрел так, как некогда смотрел Леонид, отправляясь
ужинать с богами, - cest moi, "monsieur", (30) car je men garde bien de dire
"citoyen" 40 a ces gueux-la 41. - Тогда Ie chef des sbires 42 с величайшей
дерзостью сказал мне: "Переведите другим, чтоб они не шумели, хороните
вашего товарища и ступайте по домам. А если вы будете шуметь, я вас всех
велю отсюда вывести". - Я посмотрел на него, снял с себя шляпу и громко, что
есть силы, прокричал: "Vive la republique democratique et sociale!" 43 Едва
удерживая смех, я спросил его:
- Что же сделал "начальник сбиров"?
- Ничего, - с самодовольной гордостью заметил француз. - Он
переглянулся с товарищами, прибавил:
"Ну, делайте, делайте ваше дело!" и остался покойно дожидаться. Они
очень хорошо поняли, что имеют дело не с английской чернью... у них тонкий
нос!
Что-то происходило в душе серьезного, плотного и, вероятно, выпившего
констабля во время этой выходки? Приятель и не подумал о том, что он мог
себе доставить удовольствие прокричать то же самое перед окнами королевы, у
решетки Букингамского дворца, без малейшего неудобства. Но еще
замечательнее, что ни мой приятель, ни все прочие французы при таком
происшествии и не думают, что за подобную проделку во Фран(31)ции они бы
пошли в Кайенну или Ламбессу. Если же им это напомнишь, то ответ их готов:
"A bah! Cest une halte dans la boue... ce nest pas normal!" 44
А когда же у них свобода была нормальна?
Французская эмиграция, как и все другие, увезла с собой в изгнание и
ревниво сохранила все раздоры, все партии. Сумрачная среда чужой и
неприяз