м
севера) в печально кротком взгляде его сквозил не только сильный ум, но
глубоко чувствующее сердце; задумчивая улыбка и несколько восторженная речь
окончательно располагали в его пользу. Говорит он чрезвычайно хорошо, хотя и
с резким акцентом, равно остающимся в его французском языке, немецком и
английском. Он не отделывается фразами, не опирается на битые места; он
думает с вами, выслушивает и развивает свою мысль, почти всегда оригинально,
потому что он свободнее других от доктрины и от духа партии. Может, в его
манере доводов и возражений виден адвокат, но то, что он говорит, - серьезно
и обдуманно.
Кошут много занимался до 1848 года практическими делами своего края;
это дало ему своего рода верность взгляда. Он очень хорошо знает, что в мире
событий и приложений не всегда можно прямо летать, как ворон, что факты
развиваются редко по простой логической линии, а идут, лавируя, заплетаясь
эпициклами, срываясь по касательным. И вот причина, между прочим, почему
Кошут уступает Маццини в огненной деятельности, и почему, с другой стороны,
Маццини делает беспрерывные опыты, натягивает попытки, а Кошут их не делает
вовсе.
Маццини глядит на итальянскую революцию - как фанатик; он верует в свою
мысль об ней; он ее не подвергает критике и стремится ora e sempre 22, как
стрела, пущенная из лука. Чем меньше обстоятельств он берет (18) в расчет,
тем прочнее и проще его действие, тем чище его идея.
Революционный идеализм Ледрю-Роллена тоже не сложен, его можно весь
прочесть п речах Конвента и в мерах Комитета общественного спасения. Кошут
принес с собою из Венгрии не общее достояние революционной традиции, не
апокалиптические формулы социального доктринаризма, а протест своего края,
который он глубоко изучил, - края нового, неизвестного ни в отношении к его
потребностям, ни в отношении к его дико-свободным учреждениям, ни в
отношении к его средневековым формам. В сравнении с своими товарищами Кошут
был специалист.
Французские рефюжье 23, с своей несчастной привычкой рубить сплеча и
все мерить на свою мерку, сильно упрекали Кошута за то, что он в Марселе
выразил свое сочувствие к социальным идеям, а в речи, которую произнес в
Лондоне с балкона Mansion House, с глубоким уважением говорил о
парламентаризме.
Кошут был совершенно прав. Это было во время его путешествия из
Константинополя, то есть во время самого торжественно-эпического эпизода
темных лет, шедших за 1848 годом. Североамериканский корабль, вырвавший его
из занесенных когтей Австрии и России, с гордостию плыл с изгнанником в
республику и остановился у берегов другой. В этой республике ждал уже приказ
полицейского диктатора Франции, чтоб изгнанник не смел ступить на землю
будущей империи. Теперь это прошло бы так; но тогда еще не все были
окончательно надломлены, толпы работников бросились на лодках к кораблю
приветствовать Кошута, и Кошут говорил с ними очень натурально о социализме.
Картина меняется. По дороге одна свободная сторона выпросила у другой
изгнанника к себе в гости. Кошут, всенародно благодаря англичан за прием, не
скрыл своего уважения к государственному быту, который его сделал возможным.
Он был в обоих случаях совершенно искренен; он не представлял вовсе такой-то
партии; он мог, сочувствуя с французским работником, сочувствовать с
английской конституцией, не сделавшись орл
севера) в печально кротком взгляде его сквозил не только сильный ум, но
глубоко чувствующее сердце; задумчивая улыбка и несколько восторженная речь
окончательно располагали в его пользу. Говорит он чрезвычайно хорошо, хотя и
с резким акцентом, равно остающимся в его французском языке, немецком и
английском. Он не отделывается фразами, не опирается на битые места; он
думает с вами, выслушивает и развивает свою мысль, почти всегда оригинально,
потому что он свободнее других от доктрины и от духа партии. Может, в его
манере доводов и возражений виден адвокат, но то, что он говорит, - серьезно
и обдуманно.
Кошут много занимался до 1848 года практическими делами своего края;
это дало ему своего рода верность взгляда. Он очень хорошо знает, что в мире
событий и приложений не всегда можно прямо летать, как ворон, что факты
развиваются редко по простой логической линии, а идут, лавируя, заплетаясь
эпициклами, срываясь по касательным. И вот причина, между прочим, почему
Кошут уступает Маццини в огненной деятельности, и почему, с другой стороны,
Маццини делает беспрерывные опыты, натягивает попытки, а Кошут их не делает
вовсе.
Маццини глядит на итальянскую революцию - как фанатик; он верует в свою
мысль об ней; он ее не подвергает критике и стремится ora e sempre 22, как
стрела, пущенная из лука. Чем меньше обстоятельств он берет (18) в расчет,
тем прочнее и проще его действие, тем чище его идея.
Революционный идеализм Ледрю-Роллена тоже не сложен, его можно весь
прочесть п речах Конвента и в мерах Комитета общественного спасения. Кошут
принес с собою из Венгрии не общее достояние революционной традиции, не
апокалиптические формулы социального доктринаризма, а протест своего края,
который он глубоко изучил, - края нового, неизвестного ни в отношении к его
потребностям, ни в отношении к его дико-свободным учреждениям, ни в
отношении к его средневековым формам. В сравнении с своими товарищами Кошут
был специалист.
Французские рефюжье 23, с своей несчастной привычкой рубить сплеча и
все мерить на свою мерку, сильно упрекали Кошута за то, что он в Марселе
выразил свое сочувствие к социальным идеям, а в речи, которую произнес в
Лондоне с балкона Mansion House, с глубоким уважением говорил о
парламентаризме.
Кошут был совершенно прав. Это было во время его путешествия из
Константинополя, то есть во время самого торжественно-эпического эпизода
темных лет, шедших за 1848 годом. Североамериканский корабль, вырвавший его
из занесенных когтей Австрии и России, с гордостию плыл с изгнанником в
республику и остановился у берегов другой. В этой республике ждал уже приказ
полицейского диктатора Франции, чтоб изгнанник не смел ступить на землю
будущей империи. Теперь это прошло бы так; но тогда еще не все были
окончательно надломлены, толпы работников бросились на лодках к кораблю
приветствовать Кошута, и Кошут говорил с ними очень натурально о социализме.
Картина меняется. По дороге одна свободная сторона выпросила у другой
изгнанника к себе в гости. Кошут, всенародно благодаря англичан за прием, не
скрыл своего уважения к государственному быту, который его сделал возможным.
Он был в обоих случаях совершенно искренен; он не представлял вовсе такой-то
партии; он мог, сочувствуя с французским работником, сочувствовать с
английской конституцией, не сделавшись орл