еанистом и не предав республики.
Кошут это знал и отрицательно (19) превосходно понял свое положение в Англии
относительно революционных партий; он не сделался ни глюкистом, ни
пиччинистом, он держал себя равно вдалеке от Ледрю-Роллена и от Луи Блана. С
Маццини и Ворцелем у него был общий terrain 24, смежность границ, одинакая
борьба и почти одна и та же борьба; с ними он и сошелся с первыми.
Но Маццини и Ворцель давным-давно были, по испанскому выражению,
afrancesados 25. Кошут, упираясь, туго поддавался им, и очень замечательно,
что он уступал по той мере, по которой надежды на восстание в Венгрии
становились бледнее и бледнее.
Из моего разговора с Маццини и Ледрю-Ролленом видно, что Маццини ждал
революционный толчок из Италии и вообще был очень недоволен Францией, но из
этого не следует, чтоб я был неправ, назвав и его afrancesado. Тут, с одной
стороны, в нем говорил патриотизм, не совсем согласный с идеей братства
народов и всеобщей республики; с другой - личное негодование на Францию за
то, что в 1848 она ничего не сделала для Италии, а в 1849 все, чтоб погубить
ее. Но быть раздраженным против современной Франции не значит быть вне ее
духа; французский революционаризм имеет свой общий мундир, свой ритуал, свой
символ веры; в их пределах можно быть специально политическим либералом или
отчаянным демократом, можно, не любя Франции, любить свою родину на
французский манер; все это будут вариации, частные случаи, но алгебраическое
уравнение останется то же.
Разговор Кошута со мной тотчас принял серьезный оборот, в его взгляде и
в его словах было больше грустного, нежели светлого; наверное, он не ждал
революции завтра. Сведения его об юго-востоке Европы были огромны, он
удивлял меня, цитируя пункты екатерининских трактатов с Портой.
- Какой страшный вред вы сделали нам во время нашего восстания, -
сказал он, - и какой страшный вред вы сделали самим себе. Какая узкая и
противусла-вянская политика - поддерживать Австрию. Разумеется, Австрия и
"спасибо" не скажет за спасение, разве вы (20) думаете, что она не понимает,
что Николай не ей помогал, а вообще деспотической власти.
Социальное состояние России ему было гораздо меньше известно, чем
политическое и военное. Оно и не удивительно, многие ли из наших
государственных людей знают что-нибудь о нем, кроме общих мест и частных,
случайных, ни с чем не связанных замечаний. Он думал, что казенные крестьяне
отправляют барщиной свою подать, расспрашивал о сельской общине, о
помещичьей власти; я рассказал ему, что знал.
Оставив Кошута, я спрашивал себя, да что же общего у него, кроме любви
к независимости своего народа, с его товарищами. Маццини мечтал Италией
освободить человечество, Ледрю-Роллен хотел его освободить в Париже и потом
строжайше предписать свободу всему миру. Кошут вряд заботился ли обо всем
человечестве и был, казалось, довольно равнодушен к тому, скоро ли
провозгласят республику в Лиссабоне, или дей Триполи будет называться
простым гражданином одного и нераздельного Триполийского Братства.
Различие это, бросившееся мне в глаза с первого взгляда, обличилось
потом рядом действий. Маццини и Ледрю-Роллен, как люди, независимые от
практических условий, каждые два-три месяца усиливались делать революционные
опыты: Маццини восстаниями, Ледрю-Роллен посылкою агентов. Маццин
Кошут это знал и отрицательно (19) превосходно понял свое положение в Англии
относительно революционных партий; он не сделался ни глюкистом, ни
пиччинистом, он держал себя равно вдалеке от Ледрю-Роллена и от Луи Блана. С
Маццини и Ворцелем у него был общий terrain 24, смежность границ, одинакая
борьба и почти одна и та же борьба; с ними он и сошелся с первыми.
Но Маццини и Ворцель давным-давно были, по испанскому выражению,
afrancesados 25. Кошут, упираясь, туго поддавался им, и очень замечательно,
что он уступал по той мере, по которой надежды на восстание в Венгрии
становились бледнее и бледнее.
Из моего разговора с Маццини и Ледрю-Ролленом видно, что Маццини ждал
революционный толчок из Италии и вообще был очень недоволен Францией, но из
этого не следует, чтоб я был неправ, назвав и его afrancesado. Тут, с одной
стороны, в нем говорил патриотизм, не совсем согласный с идеей братства
народов и всеобщей республики; с другой - личное негодование на Францию за
то, что в 1848 она ничего не сделала для Италии, а в 1849 все, чтоб погубить
ее. Но быть раздраженным против современной Франции не значит быть вне ее
духа; французский революционаризм имеет свой общий мундир, свой ритуал, свой
символ веры; в их пределах можно быть специально политическим либералом или
отчаянным демократом, можно, не любя Франции, любить свою родину на
французский манер; все это будут вариации, частные случаи, но алгебраическое
уравнение останется то же.
Разговор Кошута со мной тотчас принял серьезный оборот, в его взгляде и
в его словах было больше грустного, нежели светлого; наверное, он не ждал
революции завтра. Сведения его об юго-востоке Европы были огромны, он
удивлял меня, цитируя пункты екатерининских трактатов с Портой.
- Какой страшный вред вы сделали нам во время нашего восстания, -
сказал он, - и какой страшный вред вы сделали самим себе. Какая узкая и
противусла-вянская политика - поддерживать Австрию. Разумеется, Австрия и
"спасибо" не скажет за спасение, разве вы (20) думаете, что она не понимает,
что Николай не ей помогал, а вообще деспотической власти.
Социальное состояние России ему было гораздо меньше известно, чем
политическое и военное. Оно и не удивительно, многие ли из наших
государственных людей знают что-нибудь о нем, кроме общих мест и частных,
случайных, ни с чем не связанных замечаний. Он думал, что казенные крестьяне
отправляют барщиной свою подать, расспрашивал о сельской общине, о
помещичьей власти; я рассказал ему, что знал.
Оставив Кошута, я спрашивал себя, да что же общего у него, кроме любви
к независимости своего народа, с его товарищами. Маццини мечтал Италией
освободить человечество, Ледрю-Роллен хотел его освободить в Париже и потом
строжайше предписать свободу всему миру. Кошут вряд заботился ли обо всем
человечестве и был, казалось, довольно равнодушен к тому, скоро ли
провозгласят республику в Лиссабоне, или дей Триполи будет называться
простым гражданином одного и нераздельного Триполийского Братства.
Различие это, бросившееся мне в глаза с первого взгляда, обличилось
потом рядом действий. Маццини и Ледрю-Роллен, как люди, независимые от
практических условий, каждые два-три месяца усиливались делать революционные
опыты: Маццини восстаниями, Ледрю-Роллен посылкою агентов. Маццин