ллен немного покраснел, но, не запинаясь. отвечал:
- Pardon, pardon, вы говорите о теоретических предположениях - в то
время как я вам говорю о фактах, о простых фактах.
Этого я не понял.
Когда я уходил, Ледрю-Роллен, по английскому обычаю, проводил меня до
лестницы и еще раз, подавая мне свою огромную, богатырскую руку, сказал:
- Надеюсь, это не в последний раз, я буду всегда рад... Итак, au revoir
19.
- В Париже, - ответил я.
- Как в Париже?
- Вы так убедили меня, что революция за плечам" что я, право, не знаю,
успею ли я побывать у вас здесь.
Он смотрел на меня с недоумением, и потому я поторопился прибавить:
- По крайней мере я этого искренно желаю - в этом, думаю, вы не
сомневаетесь.
- Иначе вы не были бы здесь, - заметил хозяин, и мы расстались.
Кошута в первый раз я видел собственно во второй раз. Это случилось
так: когда я приехал к нему, меня (16) встретил в парлоре 20 военный
господин, в полувенгерском военном костюме, с извещением, что г. губернатор
не принимает.
- Вот письмо от Маццини.
- Я сейчас передам. Сделайте одолжение. - Он указал мне на трубку и
потом на стул. Через две-три минуты он возвратился.
- Господин губернатор чрезвычайно жалеет, что не может вас видеть
сейчас, он оканчивает американскую почту... впрочем, если вам угодно
подождать, то он будет очень рад вас принять.
- А скоро он кончит почту?
- К пяти часам непременно.
- Я взглянул на часы - половина второго.
- Ну, трех часов с половиной я ждать не стану.
- Да вы не приедете ли после?
- Я живу не меньше трех миль от Ноттинг-Гиля. Впрочем, - прибавил я, -
у меня никакого спешного дела к господину губернатору нет.
- Но господин губернатор будет очень жалеть.
- Так вот мой адрес.
Прошло с неделю, вечером является длинный господин с длинными усами -
венгерский полковник, с которым я летом встретился в Лугано.
- Я к вам -от господина губернатора: он очень беспокоится, что вы у
него не были.
- Ах, какая досада. Я ведь, впрочем, оставил адрес. если б я знал
время, то непременно поехал бы к Кошуту сегодня - или... - прибавил я
вопросительно, - как надобно говорить, к господину губернатору?
- Zu dem Olten, zu dem Olten 21, - заметил, улыбаясь, гонвед. - Мы его
между собой все называем der Olte. Вот увидите человека!.. такой головы в
мире нет, нe было и... - полковник внутренне и тихо помолился Кошуту.
- Хорошо, я завтра в два часа приеду.
- Это невозможно, завтра середа, завтра утром старик принимает одних
наших, одних венгерцев.
Я не выдержал, засмеялся, и полковник засмеялся.
- Когда же ваш старик пьет чай?
- В восемь часов вечера. (17)
- Скажите ему, что я приеду завтра в восемь часов, но, если нельзя, вы
мне напишите.
- Он будет очень рад - я вас жду в приемной.
На этот раз, как только я позвонил, длинный полковник меня встретил, а
короткий полковник тотчас повел в кабинет Кошута.
Я застал Кошута, работающего за большим столом; он был в черной
бархатной венгерке и в черной шапочке; Кошут гораздо лучше всех своих
портретов и бюстов; в первую молодость он был, вероятно, красавцем и должен
был иметь страшное влияние на женщин особенным романически задумчивым
характером лица. Черты его не имеют античной строгости, как у Маццини,
Саффи, Орсини, но (и, может, именно поэтому он был роднее нам, жителя
- Pardon, pardon, вы говорите о теоретических предположениях - в то
время как я вам говорю о фактах, о простых фактах.
Этого я не понял.
Когда я уходил, Ледрю-Роллен, по английскому обычаю, проводил меня до
лестницы и еще раз, подавая мне свою огромную, богатырскую руку, сказал:
- Надеюсь, это не в последний раз, я буду всегда рад... Итак, au revoir
19.
- В Париже, - ответил я.
- Как в Париже?
- Вы так убедили меня, что революция за плечам" что я, право, не знаю,
успею ли я побывать у вас здесь.
Он смотрел на меня с недоумением, и потому я поторопился прибавить:
- По крайней мере я этого искренно желаю - в этом, думаю, вы не
сомневаетесь.
- Иначе вы не были бы здесь, - заметил хозяин, и мы расстались.
Кошута в первый раз я видел собственно во второй раз. Это случилось
так: когда я приехал к нему, меня (16) встретил в парлоре 20 военный
господин, в полувенгерском военном костюме, с извещением, что г. губернатор
не принимает.
- Вот письмо от Маццини.
- Я сейчас передам. Сделайте одолжение. - Он указал мне на трубку и
потом на стул. Через две-три минуты он возвратился.
- Господин губернатор чрезвычайно жалеет, что не может вас видеть
сейчас, он оканчивает американскую почту... впрочем, если вам угодно
подождать, то он будет очень рад вас принять.
- А скоро он кончит почту?
- К пяти часам непременно.
- Я взглянул на часы - половина второго.
- Ну, трех часов с половиной я ждать не стану.
- Да вы не приедете ли после?
- Я живу не меньше трех миль от Ноттинг-Гиля. Впрочем, - прибавил я, -
у меня никакого спешного дела к господину губернатору нет.
- Но господин губернатор будет очень жалеть.
- Так вот мой адрес.
Прошло с неделю, вечером является длинный господин с длинными усами -
венгерский полковник, с которым я летом встретился в Лугано.
- Я к вам -от господина губернатора: он очень беспокоится, что вы у
него не были.
- Ах, какая досада. Я ведь, впрочем, оставил адрес. если б я знал
время, то непременно поехал бы к Кошуту сегодня - или... - прибавил я
вопросительно, - как надобно говорить, к господину губернатору?
- Zu dem Olten, zu dem Olten 21, - заметил, улыбаясь, гонвед. - Мы его
между собой все называем der Olte. Вот увидите человека!.. такой головы в
мире нет, нe было и... - полковник внутренне и тихо помолился Кошуту.
- Хорошо, я завтра в два часа приеду.
- Это невозможно, завтра середа, завтра утром старик принимает одних
наших, одних венгерцев.
Я не выдержал, засмеялся, и полковник засмеялся.
- Когда же ваш старик пьет чай?
- В восемь часов вечера. (17)
- Скажите ему, что я приеду завтра в восемь часов, но, если нельзя, вы
мне напишите.
- Он будет очень рад - я вас жду в приемной.
На этот раз, как только я позвонил, длинный полковник меня встретил, а
короткий полковник тотчас повел в кабинет Кошута.
Я застал Кошута, работающего за большим столом; он был в черной
бархатной венгерке и в черной шапочке; Кошут гораздо лучше всех своих
портретов и бюстов; в первую молодость он был, вероятно, красавцем и должен
был иметь страшное влияние на женщин особенным романически задумчивым
характером лица. Черты его не имеют античной строгости, как у Маццини,
Саффи, Орсини, но (и, может, именно поэтому он был роднее нам, жителя