поле битвы и середь бурного
океана и умел, как Бем, сделаться легендой, в него верили больше, чем в его
патрона Сан-Джузеппе. Один Маццини не верил ему.
И Гарибальди, уезжая, сказал:
- Я еду с тяжелым сердцем: я на него не имею влияния, и он опять
предпримет что-нибудь до срока!
Гарибальди угадал, не прошло года, и снова две-три неудачные вспышки;
Орсини был схвачен пиэмонтскими жандармами, на пиэмонтской земле, чуть не с
оружием в руках, в Риме открыли один из центров движения, и та удивительная
организация, о которой я говорил 12, разрушилась. Испуганные правительства
усилили полицию; свирепый трус, король неаполитанский, снова бросился на
пытки.
Тогда Гарибальди не вытерпел и напечатал свое известное письмо. "В этих
несчастных восстаниях могут участвовать или сумасшедшие, или враги
итальянского дела". (14)
Может, письма этого и не следовало печатать. Маццини был побит и
несчастен, Гарибальди наносил ему удар... Но что его письмо совершенно
последовательно с тем, что он мне говорил и при мне - в этом нет сомнения.
На другой день я отправился к Ледрю-Роллену - он меня принял очень
приветливо. Колоссальная, импозантная фигура его - которой не надобно
разбирать en detail 13, - общим впечатлением располагала в его пользу.
Должно быть, он был и bon enfant и bon vivant 14. Морщины на лбу и проседь
показывали, что заботы и ему не совсем даром прошли. Он потратил на
революцию свою жизнь и свое состояние - а общественное мнение ему изменило.
Его странная, непрямая роль в апреле и мае, слабая в Июньские дни - отдалила
от него часть красных - не сблизив с синими. Имя его, служившее символом и
произносимое иной раз с ошибкой 15 мужиками, но все же произносимое, - реже
было слышно. Самая партия его в Лондоне таяла больше и больше, особенно
когда и Феликс Пиа открыл свою лавочку в Лондоне.
Усевшись покойно на кушетке, Ледрю-Роллен начал меня гарангировать 16.
- Революция, - говорил он, - только и может лучиться (rayonner) из
Франции. Ясно, что, к какой бы стране вы ни принадлежали, вы должны прежде
всего помогать нам - для вашего собственного дела. Революция только может
выйти из Парижа. Я очень хорошо знаю, что наш друг Маццини не того мнения, -
он увлекается своим патриотизмом. Что может сделать Италия с Австрией на шее
и с Наполеоновыми солдатами в Риме? Нам надобно Париж, Париж - это Рим,
Варшава, Венгрия, Сицилия, и, по счастью, Париж совершенно готов - не
ошибайтесь - совершенно готов! Революция сделана - la revolution est faite:
cest clair (15) comme bonjour 17. Я об этом и не думаю, я думаю о
последствиях, о том, как избегнуть прежних ошибок...
Таким образом он продолжал с полчаса и вдруг, спохватившись, что он и
не один и не перед аудиторией, добродушнейшим образом сказал мне:
- Вы видите, мы с вами совершенно одинакого мнения.
Я не раскрывал рта. Ледрю-Роллен продолжал:
- Что касается до материального факта революции, - он задержан нашим
безденежьем, средства наши истощились в этой борьбе, которая идет годы и
годы. Будь теперь, сейчас в моем распоряжении сто тысяч франков - да,
мизерабельных 18 сто тысяч франков - и послезавтра, через три дня революция
в Париже.
- Да как же это, - заметил я, наконец, - такая богатая нация,
совершенно готовая на восстание, не находит ста, тысяч, полмиллиона франков.
Ледрю-Ро
океана и умел, как Бем, сделаться легендой, в него верили больше, чем в его
патрона Сан-Джузеппе. Один Маццини не верил ему.
И Гарибальди, уезжая, сказал:
- Я еду с тяжелым сердцем: я на него не имею влияния, и он опять
предпримет что-нибудь до срока!
Гарибальди угадал, не прошло года, и снова две-три неудачные вспышки;
Орсини был схвачен пиэмонтскими жандармами, на пиэмонтской земле, чуть не с
оружием в руках, в Риме открыли один из центров движения, и та удивительная
организация, о которой я говорил 12, разрушилась. Испуганные правительства
усилили полицию; свирепый трус, король неаполитанский, снова бросился на
пытки.
Тогда Гарибальди не вытерпел и напечатал свое известное письмо. "В этих
несчастных восстаниях могут участвовать или сумасшедшие, или враги
итальянского дела". (14)
Может, письма этого и не следовало печатать. Маццини был побит и
несчастен, Гарибальди наносил ему удар... Но что его письмо совершенно
последовательно с тем, что он мне говорил и при мне - в этом нет сомнения.
На другой день я отправился к Ледрю-Роллену - он меня принял очень
приветливо. Колоссальная, импозантная фигура его - которой не надобно
разбирать en detail 13, - общим впечатлением располагала в его пользу.
Должно быть, он был и bon enfant и bon vivant 14. Морщины на лбу и проседь
показывали, что заботы и ему не совсем даром прошли. Он потратил на
революцию свою жизнь и свое состояние - а общественное мнение ему изменило.
Его странная, непрямая роль в апреле и мае, слабая в Июньские дни - отдалила
от него часть красных - не сблизив с синими. Имя его, служившее символом и
произносимое иной раз с ошибкой 15 мужиками, но все же произносимое, - реже
было слышно. Самая партия его в Лондоне таяла больше и больше, особенно
когда и Феликс Пиа открыл свою лавочку в Лондоне.
Усевшись покойно на кушетке, Ледрю-Роллен начал меня гарангировать 16.
- Революция, - говорил он, - только и может лучиться (rayonner) из
Франции. Ясно, что, к какой бы стране вы ни принадлежали, вы должны прежде
всего помогать нам - для вашего собственного дела. Революция только может
выйти из Парижа. Я очень хорошо знаю, что наш друг Маццини не того мнения, -
он увлекается своим патриотизмом. Что может сделать Италия с Австрией на шее
и с Наполеоновыми солдатами в Риме? Нам надобно Париж, Париж - это Рим,
Варшава, Венгрия, Сицилия, и, по счастью, Париж совершенно готов - не
ошибайтесь - совершенно готов! Революция сделана - la revolution est faite:
cest clair (15) comme bonjour 17. Я об этом и не думаю, я думаю о
последствиях, о том, как избегнуть прежних ошибок...
Таким образом он продолжал с полчаса и вдруг, спохватившись, что он и
не один и не перед аудиторией, добродушнейшим образом сказал мне:
- Вы видите, мы с вами совершенно одинакого мнения.
Я не раскрывал рта. Ледрю-Роллен продолжал:
- Что касается до материального факта революции, - он задержан нашим
безденежьем, средства наши истощились в этой борьбе, которая идет годы и
годы. Будь теперь, сейчас в моем распоряжении сто тысяч франков - да,
мизерабельных 18 сто тысяч франков - и послезавтра, через три дня революция
в Париже.
- Да как же это, - заметил я, наконец, - такая богатая нация,
совершенно готовая на восстание, не находит ста, тысяч, полмиллиона франков.
Ледрю-Ро