ь и ненужная дерзость,
доходящая до преступления.
Маццини отстаивал журнал; Гарибальди сделался еще скучнее.
Когда он собирался ехать с корабля, он говорил, что ночью будет поздно
возвращаться в доки и что он поедет спать в отель, я предложил вместо отеля
ехать спать ко мне, Гарибальди согласился.
После этого разговора, осажденный со всех сторон неустрашимым легионом
дам, Гарибальди ловкими мар(12)шами и контрмаршами выпутался из хоровода и,
подойдя ко мне, шепнул мне на ухо:
- Вы до которого часа останетесь?
- Поедемте хоть сейчас.
- Сделайте одолжение.
Мы поехали; на дороге он сказал мне:
- Как мне жаль, как мне бесконечно жаль, что Рерро 9 так увлекается и с
благороднейшим, чистейшим намерением делает ошибки. Я не мог вытерпеть
давеча: тешится тем, что выучил своих учеников дразнить Пиэмонт. Ну что же,
если король бросится совсем в реакцию, свободное слово итальянское смолкнет
в Италии и последняя опора пропадет. Республика, республика! Я всегда был
республиканец, всю жизнь, да дело теперь не в республике. Массы итальянские
я знаю лучше Маццини, я жил с ними, их жизнью. Маццини знает Италию
образованную и владеет ее умами; но войска, чтоб выгнать австрийцев и папу,
из них не составишь; для массы, для народа итальянского одно знамя и есть -
единство и изгнание иноземцев! А как же достигнуть до этого, опрокидывая на
себя единственно сильное королевство в Италии, которое, из каких бы причин
"ни было, хочет стать за Италию и боится; вместо того чтоб его звать к себе,
его толкают прочь и обижают. В тот день, в который молодой человек поверит,
что он ближе к эрцгерцогам, чем к нам, судьбы Италии затормозятся на
поколение или на два.
На другой день было воскресенье, он ушел гулять с моим сыном, сделал у
Калдези его дагерротип и принес мне его в подарок, а потом остался обедать.
Середь обеда меня вызывает один итальянец, посланный от Маццини, он с
утра отыскивал Гарибальди; я просил его сесть с нами за стол.
Итальянец, кажется, хотел говорить с ним наедине, я предложил им идти
ко мне в кабинет.
- У меня никаких секретов нет, да и чужих здесь нет, говорите, -
заметил Гарибальди.
В продолжение разговора Гарибальди еще раз повторил, и притом раза два,
то же, что мне говорил, когда мы ехали домой. (13)
Он внутренне был совершенно согласен с Маццини, но расходился с ним в
исполнении, в средствах. Что Гарибальди лучше знал массы, в этом я
совершенно убежден. Маццини, как средневековый монах, глубоко знал одну
сторону жизни, но другие создавал; он много жил мыслью и страстью, но не на
дневном свете; он с молодых лет до седых волос жил в карбонарских юнтах, в
кругу гонимых республиканцев, либеральных писателей; он был в сношениях с
греческими гетериями и с испанскими exaltados 10, он конспирировал с
настоящим Каваньяком и поддельным Ромарино, с швейцарцем Джемсом Фази, с
польской демокрацией, с молдо-валахами... Из его кабинета вышел
благословленный им восторженный Конарский, пошел в Россию и погибнул. Все
это так, но с народом, но с этим solo interprete della legge di-vina 11, но
с этой густой толщей, идущей до грунта, то есть до полей и плуга, до диких
калабрийских пастухов, до факинов и лодочников, он никогда не был в
сношениях, а Гарибальди не только в Италии, но везде жил с ними, знал их
силу и слабость, горе и радость; он их знал на
доходящая до преступления.
Маццини отстаивал журнал; Гарибальди сделался еще скучнее.
Когда он собирался ехать с корабля, он говорил, что ночью будет поздно
возвращаться в доки и что он поедет спать в отель, я предложил вместо отеля
ехать спать ко мне, Гарибальди согласился.
После этого разговора, осажденный со всех сторон неустрашимым легионом
дам, Гарибальди ловкими мар(12)шами и контрмаршами выпутался из хоровода и,
подойдя ко мне, шепнул мне на ухо:
- Вы до которого часа останетесь?
- Поедемте хоть сейчас.
- Сделайте одолжение.
Мы поехали; на дороге он сказал мне:
- Как мне жаль, как мне бесконечно жаль, что Рерро 9 так увлекается и с
благороднейшим, чистейшим намерением делает ошибки. Я не мог вытерпеть
давеча: тешится тем, что выучил своих учеников дразнить Пиэмонт. Ну что же,
если король бросится совсем в реакцию, свободное слово итальянское смолкнет
в Италии и последняя опора пропадет. Республика, республика! Я всегда был
республиканец, всю жизнь, да дело теперь не в республике. Массы итальянские
я знаю лучше Маццини, я жил с ними, их жизнью. Маццини знает Италию
образованную и владеет ее умами; но войска, чтоб выгнать австрийцев и папу,
из них не составишь; для массы, для народа итальянского одно знамя и есть -
единство и изгнание иноземцев! А как же достигнуть до этого, опрокидывая на
себя единственно сильное королевство в Италии, которое, из каких бы причин
"ни было, хочет стать за Италию и боится; вместо того чтоб его звать к себе,
его толкают прочь и обижают. В тот день, в который молодой человек поверит,
что он ближе к эрцгерцогам, чем к нам, судьбы Италии затормозятся на
поколение или на два.
На другой день было воскресенье, он ушел гулять с моим сыном, сделал у
Калдези его дагерротип и принес мне его в подарок, а потом остался обедать.
Середь обеда меня вызывает один итальянец, посланный от Маццини, он с
утра отыскивал Гарибальди; я просил его сесть с нами за стол.
Итальянец, кажется, хотел говорить с ним наедине, я предложил им идти
ко мне в кабинет.
- У меня никаких секретов нет, да и чужих здесь нет, говорите, -
заметил Гарибальди.
В продолжение разговора Гарибальди еще раз повторил, и притом раза два,
то же, что мне говорил, когда мы ехали домой. (13)
Он внутренне был совершенно согласен с Маццини, но расходился с ним в
исполнении, в средствах. Что Гарибальди лучше знал массы, в этом я
совершенно убежден. Маццини, как средневековый монах, глубоко знал одну
сторону жизни, но другие создавал; он много жил мыслью и страстью, но не на
дневном свете; он с молодых лет до седых волос жил в карбонарских юнтах, в
кругу гонимых республиканцев, либеральных писателей; он был в сношениях с
греческими гетериями и с испанскими exaltados 10, он конспирировал с
настоящим Каваньяком и поддельным Ромарино, с швейцарцем Джемсом Фази, с
польской демокрацией, с молдо-валахами... Из его кабинета вышел
благословленный им восторженный Конарский, пошел в Россию и погибнул. Все
это так, но с народом, но с этим solo interprete della legge di-vina 11, но
с этой густой толщей, идущей до грунта, то есть до полей и плуга, до диких
калабрийских пастухов, до факинов и лодочников, он никогда не был в
сношениях, а Гарибальди не только в Италии, но везде жил с ними, знал их
силу и слабость, горе и радость; он их знал на