ел холодною, жестокою и
совершенно под влиянием Александра, распространяющего теорию ложной
самобытности и эгоизма. Я не пережила ничего (то есть со мною ле случилось
никаких несчастий?) и потому не могу знать жизнь и понять истину, выработать
же это мыслью - не свойственно женщине. Ну, тут трудно возражать. Такое
понимание очень обыкновенно между людей, но пока С. не высказал его вполне,
я никогда б не поверила, что он до такой степени туп. В нем много
благородного, много готовности на всякую услугу, - я никогда не протяну ему
руки без уважения и холодно.
5-е, среда. Что это, как нелепо устроена жизнь! и вместо того, чтобы
облегчить, прочистить себе как-нибудь дорогу, люди отдаются слепому
произволу, идут без разбору, куда он их ведет, страдают, погибают с каким-то
самоотверженьем, как будто не в их воле существовать хорошо. Иные с большим
трудом выработали себе внутреннюю свободу, но им нельзя проявить ее, потому
что другие, оставаясь рабами в самих себе, не дают и другим воли
действовать, и все это так бессмысленно, безотчетно, сами, не понимая, что
делают и зачем? Ну, а те, которые понимают? Им трудно отстать от
предрассудков, как от верования в будущую жизнь, и они добровольно оставляют
на себе цепи, загораживают ими дорогу другим и плачут о них и о себе. -
Иногда в бедности есть столько жестокости, гордости, столько неумолимого,
как будто в отмщение (но кому в отмщение?) за то, что другие имеют (594)
больше средств, она казнит их этими средствами, не желая разделить их с
ними. И это истинная казнь! Сидеть за роскошным столом, покрытым
драгоценными ненужностями, и не сметь предложить другому самого
необходимого, - тут сделается противно все, и сам себе покажешься так жалок
и ничтожен. Я всегда была довольно равнодушна к украшениям, даже к удобствам
жизни; однако же иногда бывали желания иметь что-нибудь, чего нельзя было;
теперь мне противно всякое излишнее удобство, - так бы хотелось поделиться с
тем, у кого нет и необходимого, - единственное средство без угрызения
пользоваться самому богатством, а тут не смеешь предложить или получаешь
отказ... Непростительная жестокость!
11-е, пон. Получили письмо от Огарева. Он пишет, что для него Ал., я и
еще одно существо нигде и никем не заменимы. У меня захватило дух, когда я
прочла эту фразу. Он не лжет, но не ошибается ли? Если же это правда и если
это долго не изменится, - я не могу себе представить выше счастья. Такая
полная симпатия... а мне и прежде казалась иная симпатия полной... и,
наконец, выходило из нее полное отчуждение... Пусть, пусть это - юношеская
мечта, увлечение, ребячество, глупость, - я отдаюсь всей душой этой
глупости; после Алекс, никого нет, кого бы я столько любила, уважала,
никого, в ком бы было столько человечественного, истинного. Он грандиозен в
своей простоте и верности взгляда. Мне тяжело бы было существовать, если б
он перестал существовать, и у Ал. это единственный человек, вполне
симпатизирующий ему. И если все это - мечта, так уж, наверное, последняя. И
то она одна в чистом поле, ничего нет, ничего нет кругом... так, кой-где
былинка... Дети - это естественная близость: ей нельзя не быть; общие
интересы - тоже, и это наполняет ужасно много; не прибавляя к этому ничего,
можно просуществовать на свете, но я испытала больше: я
совершенно под влиянием Александра, распространяющего теорию ложной
самобытности и эгоизма. Я не пережила ничего (то есть со мною ле случилось
никаких несчастий?) и потому не могу знать жизнь и понять истину, выработать
же это мыслью - не свойственно женщине. Ну, тут трудно возражать. Такое
понимание очень обыкновенно между людей, но пока С. не высказал его вполне,
я никогда б не поверила, что он до такой степени туп. В нем много
благородного, много готовности на всякую услугу, - я никогда не протяну ему
руки без уважения и холодно.
5-е, среда. Что это, как нелепо устроена жизнь! и вместо того, чтобы
облегчить, прочистить себе как-нибудь дорогу, люди отдаются слепому
произволу, идут без разбору, куда он их ведет, страдают, погибают с каким-то
самоотверженьем, как будто не в их воле существовать хорошо. Иные с большим
трудом выработали себе внутреннюю свободу, но им нельзя проявить ее, потому
что другие, оставаясь рабами в самих себе, не дают и другим воли
действовать, и все это так бессмысленно, безотчетно, сами, не понимая, что
делают и зачем? Ну, а те, которые понимают? Им трудно отстать от
предрассудков, как от верования в будущую жизнь, и они добровольно оставляют
на себе цепи, загораживают ими дорогу другим и плачут о них и о себе. -
Иногда в бедности есть столько жестокости, гордости, столько неумолимого,
как будто в отмщение (но кому в отмщение?) за то, что другие имеют (594)
больше средств, она казнит их этими средствами, не желая разделить их с
ними. И это истинная казнь! Сидеть за роскошным столом, покрытым
драгоценными ненужностями, и не сметь предложить другому самого
необходимого, - тут сделается противно все, и сам себе покажешься так жалок
и ничтожен. Я всегда была довольно равнодушна к украшениям, даже к удобствам
жизни; однако же иногда бывали желания иметь что-нибудь, чего нельзя было;
теперь мне противно всякое излишнее удобство, - так бы хотелось поделиться с
тем, у кого нет и необходимого, - единственное средство без угрызения
пользоваться самому богатством, а тут не смеешь предложить или получаешь
отказ... Непростительная жестокость!
11-е, пон. Получили письмо от Огарева. Он пишет, что для него Ал., я и
еще одно существо нигде и никем не заменимы. У меня захватило дух, когда я
прочла эту фразу. Он не лжет, но не ошибается ли? Если же это правда и если
это долго не изменится, - я не могу себе представить выше счастья. Такая
полная симпатия... а мне и прежде казалась иная симпатия полной... и,
наконец, выходило из нее полное отчуждение... Пусть, пусть это - юношеская
мечта, увлечение, ребячество, глупость, - я отдаюсь всей душой этой
глупости; после Алекс, никого нет, кого бы я столько любила, уважала,
никого, в ком бы было столько человечественного, истинного. Он грандиозен в
своей простоте и верности взгляда. Мне тяжело бы было существовать, если б
он перестал существовать, и у Ал. это единственный человек, вполне
симпатизирующий ему. И если все это - мечта, так уж, наверное, последняя. И
то она одна в чистом поле, ничего нет, ничего нет кругом... так, кой-где
былинка... Дети - это естественная близость: ей нельзя не быть; общие
интересы - тоже, и это наполняет ужасно много; не прибавляя к этому ничего,
можно просуществовать на свете, но я испытала больше: я