к
протягивает к ней руку. Не так было со мною. С ранних лет или даже дней
отданная случайности и себе, я часто изнемогала от блужданья впотьмах, от
безответных вопросов, от того, что не было точки под ногами, на которой бы я
могла остановиться и отдохнуть, не было руки, на которую б опереться... Мое
прошедшее интересно внутренними и внешними событиями, но я расскажу его
после как-нибудь, на досуге... Настоящее охватывает все существо мое,
страшная разработка... до того все сдвинуто с своего места, все взломано и
перепутано, что слова, имевшие ярко определенное значение целые столетия,
для меня стерты и не имеют более смысла.
30-е, середа. Сегодня я ездила с Марьей Федоровной проститься к
Огареву; он уезжает в свою пензенскую деревню, и, может быть, надолго...
Горько расставаться с ним, он много увозит с собою. У Александра из нашего
кружка не осталось никого, кроме его; я еще имею к иным слабость, но только
слабость... религиозная эпоха наших отношений прошла; юношеская
восторженность, фантастическая вера, уважение - все прошло! И как быстро.
Шесть месяцев тому назад всем, протягивая друг другу руку, хотелось еще
думать, что нет в свете людей ближе между собой; теперь даже и этого никому
не хочется. Какая страшная тоска и грусть была во всех. когда создали, (591)
что нет этой близости; какая пустота, - будто после похорон лучшего из
друзей. И в самом деле, были похороны не одного, а всех лучших друзей. У нас
остался один Огарев, у них - не знаю кто. - Однако же мало-помалу силы
возвращаются; проще, самобытнее становишься, будто сошел со сцены и смотришь
на нее Из партера; игра была откровенна, - все же было трудно, тяжело,
неестественно. Разошлися по домам, теперь хочется уехать подальше,
подальше...
Ноябрь 1-е. Да, уехать, - мы уже несколько лет собираемся в чужие край,
здоровье мое расстроено, для меня необходимо это путешествие, писала просьбу
к императрице пять лет тому назад - все бесполезно; Александр ездил в
Петербург в прошлом месяце, хлопотал, хлопотал, Ольга Александровна
Жеребцова расположена к нам как нельзя лучше, она много может, и она
хлопотала; Дубельт, Орлов желали этого и не могли ничего сделать. Прежде
нужно освободиться от надзора полиции, который уже продолжается одиннадцать
лет. Пошла бумага об этом в Петербург, - что-то будет. Впрочем, я как-то
спокойнее ожидаю теперь позволенье и отказ. Что это - равнодушие или
твердость? - но на все смотришь спокойнее, удовлетворения все меньше и
меньше и требовательности меньше... Не резигнация ли это? Какое жалкое
чувство; нет, лучше сердиться или страдать. Отчего же я не сержусь и не
страдаю, и не сознаю резигнации - и не равнодушие это, стало - твердость. По
временам я чувствую страшное развитие силы в себе, не могу себе представить
несчастия, под которым бы я пала. Последний припадок слабости со мною был в
июне, на даче, тогда, как разорвалась цепь дружеских отношений и каждое
звено отпало само по себе. У меня поколебалась вера в Александра - не в
него, а в нераздельность, в слитость наших существований, но это прошло, как
болезнь, и не возвратится более. Теперь я не за многое поручусь в будущем,
но поручусь за то, что это отношение останется цело, сколько бы ни пришлось
ему выдержать толчков. Могут быть увлечения, страсть, но наша любовь во всем
этом останется
протягивает к ней руку. Не так было со мною. С ранних лет или даже дней
отданная случайности и себе, я часто изнемогала от блужданья впотьмах, от
безответных вопросов, от того, что не было точки под ногами, на которой бы я
могла остановиться и отдохнуть, не было руки, на которую б опереться... Мое
прошедшее интересно внутренними и внешними событиями, но я расскажу его
после как-нибудь, на досуге... Настоящее охватывает все существо мое,
страшная разработка... до того все сдвинуто с своего места, все взломано и
перепутано, что слова, имевшие ярко определенное значение целые столетия,
для меня стерты и не имеют более смысла.
30-е, середа. Сегодня я ездила с Марьей Федоровной проститься к
Огареву; он уезжает в свою пензенскую деревню, и, может быть, надолго...
Горько расставаться с ним, он много увозит с собою. У Александра из нашего
кружка не осталось никого, кроме его; я еще имею к иным слабость, но только
слабость... религиозная эпоха наших отношений прошла; юношеская
восторженность, фантастическая вера, уважение - все прошло! И как быстро.
Шесть месяцев тому назад всем, протягивая друг другу руку, хотелось еще
думать, что нет в свете людей ближе между собой; теперь даже и этого никому
не хочется. Какая страшная тоска и грусть была во всех. когда создали, (591)
что нет этой близости; какая пустота, - будто после похорон лучшего из
друзей. И в самом деле, были похороны не одного, а всех лучших друзей. У нас
остался один Огарев, у них - не знаю кто. - Однако же мало-помалу силы
возвращаются; проще, самобытнее становишься, будто сошел со сцены и смотришь
на нее Из партера; игра была откровенна, - все же было трудно, тяжело,
неестественно. Разошлися по домам, теперь хочется уехать подальше,
подальше...
Ноябрь 1-е. Да, уехать, - мы уже несколько лет собираемся в чужие край,
здоровье мое расстроено, для меня необходимо это путешествие, писала просьбу
к императрице пять лет тому назад - все бесполезно; Александр ездил в
Петербург в прошлом месяце, хлопотал, хлопотал, Ольга Александровна
Жеребцова расположена к нам как нельзя лучше, она много может, и она
хлопотала; Дубельт, Орлов желали этого и не могли ничего сделать. Прежде
нужно освободиться от надзора полиции, который уже продолжается одиннадцать
лет. Пошла бумага об этом в Петербург, - что-то будет. Впрочем, я как-то
спокойнее ожидаю теперь позволенье и отказ. Что это - равнодушие или
твердость? - но на все смотришь спокойнее, удовлетворения все меньше и
меньше и требовательности меньше... Не резигнация ли это? Какое жалкое
чувство; нет, лучше сердиться или страдать. Отчего же я не сержусь и не
страдаю, и не сознаю резигнации - и не равнодушие это, стало - твердость. По
временам я чувствую страшное развитие силы в себе, не могу себе представить
несчастия, под которым бы я пала. Последний припадок слабости со мною был в
июне, на даче, тогда, как разорвалась цепь дружеских отношений и каждое
звено отпало само по себе. У меня поколебалась вера в Александра - не в
него, а в нераздельность, в слитость наших существований, но это прошло, как
болезнь, и не возвратится более. Теперь я не за многое поручусь в будущем,
но поручусь за то, что это отношение останется цело, сколько бы ни пришлось
ему выдержать толчков. Могут быть увлечения, страсть, но наша любовь во всем
этом останется