отдавалась дружбе от
всей души, и кто же этого не знает, что, отдавая, берешь вдвое более, - и
все это исчезло, испарилось, и как грубо, как неблагородно разбудили и
показали, что все это мне снилось... Разбудить надо было: горькое, реальное
всегда лучше всякого бреда - это не естественная пища человеку, и рано иль
поздно он пострадает от нее, - но не так бы бесчеловечно разбудить; меня
оскорбляет только манера, - в ней было даже что-то пошлое, а (595) мне
хотелось бы, чтоб память моего идеала осталась чиста и свята.
13. О, великая Санд! так глубоко проникнуть человеческую натуру, так
смело провести живую душу сквозь падения и разврат и вывести ее невредимую
из этого всепожирающего пламени. Еще четыре года тому назад Боткин смешно
выразился об ней, что она Христос женского рода, но в этом правды много. Что
бы сделали без нее с бедной Lucrezia Floriani, у которой в 25 лет было
четверо детей от разных отцов, которых она забыла и не хотела знать, где
они?.. Слышать об ней считали б за великий грех, а она становит перед вами,
и вы готовы преклонить колена перед этой женщиной. И тут же рядом вы
смотрите с сожалением на выученную добродетель короля, на его узкую,
корыстолюбивую любовь. О! если б не нашлось другого пути, да падет моя дочь
тысячу раз - я приму ее с такой же любовью, с таким же уважением, лишь бы
осталась жива ее душа: тогда все перегорит, и все сгорит нечистое, останется
одно золото.
Дочитала роман, конец неудовлетворителен.
1847-го января 10-е. Уезжаем 16-го. Опять все симпатично и тепло...
всех люблю, вижу, что и они любят нас;
с большою радостью уезжаю, чувствую, что с радостью буду возвращаться.
Настоящее хорошо, отдаюсь ему. безотчетно. (596)
(ПРЕДИСЛОВИЕ К ГЛАВАМ ЧЕТВЕРТОЙ ЧАСТИ, ОПУБЛИКОВАННЫМ В "ПОЛЯРНОЙ
ЗВЕЗДЕ")
- Кто имеет право писать свои воспоминания?
- Всякий.
Потому, что никто их не обязан читать.
Для того, чтоб писать свои воспоминания, вовсе не надобно быть ни
великим мужем, ни знаменитым злодеем, ни известным артистом, ни
государственным человеком, - для этого достаточно быть просто человеком,
иметь что-нибудь для рассказа и не только хотеть, но и сколько-нибудь уметь
рассказать.
Всякая жизнь интересна; не личность - так среда, страна занимают, жизнь
занимает. Человек любит заступать в другое существование, любит касаться
тончайших волокон чужого сердца и прислушиваться к его биению... Он
сравнивает, он сверяет, он ищет себе подтверждений, сочувствия,
оправдания...
- Но могут же записки быть скучны, описанная жизнь бесцветна, пошла?
- Так не будем их читать - хуже наказания для книги нет.
Сверх того, этому горю не пособит никакое право на писание мемуаров.
Записки Бенвенуто Челлини совсем не потому занимательны, что он был отличный
золотых дел мастер, а потому, что они сами по себе занимательны любой
повестью.
Дело в том, что слово "иметь право" на такую или другую речь
принадлежит не нашему времени, а времени умственного несовершеннолетия,
поэтов-лауреатов, докторских шапок, цеховых ученых, патентованных философов,
метафизиков по диплому и других фарисеев христианского мира. Тогда акт
писания считался каким-то (597) священнодействием, писавший для публики
говорил свысока, неестественно, отборными словами, он "проповедовал" или
"пел".
А мы просто го
всей души, и кто же этого не знает, что, отдавая, берешь вдвое более, - и
все это исчезло, испарилось, и как грубо, как неблагородно разбудили и
показали, что все это мне снилось... Разбудить надо было: горькое, реальное
всегда лучше всякого бреда - это не естественная пища человеку, и рано иль
поздно он пострадает от нее, - но не так бы бесчеловечно разбудить; меня
оскорбляет только манера, - в ней было даже что-то пошлое, а (595) мне
хотелось бы, чтоб память моего идеала осталась чиста и свята.
13. О, великая Санд! так глубоко проникнуть человеческую натуру, так
смело провести живую душу сквозь падения и разврат и вывести ее невредимую
из этого всепожирающего пламени. Еще четыре года тому назад Боткин смешно
выразился об ней, что она Христос женского рода, но в этом правды много. Что
бы сделали без нее с бедной Lucrezia Floriani, у которой в 25 лет было
четверо детей от разных отцов, которых она забыла и не хотела знать, где
они?.. Слышать об ней считали б за великий грех, а она становит перед вами,
и вы готовы преклонить колена перед этой женщиной. И тут же рядом вы
смотрите с сожалением на выученную добродетель короля, на его узкую,
корыстолюбивую любовь. О! если б не нашлось другого пути, да падет моя дочь
тысячу раз - я приму ее с такой же любовью, с таким же уважением, лишь бы
осталась жива ее душа: тогда все перегорит, и все сгорит нечистое, останется
одно золото.
Дочитала роман, конец неудовлетворителен.
1847-го января 10-е. Уезжаем 16-го. Опять все симпатично и тепло...
всех люблю, вижу, что и они любят нас;
с большою радостью уезжаю, чувствую, что с радостью буду возвращаться.
Настоящее хорошо, отдаюсь ему. безотчетно. (596)
(ПРЕДИСЛОВИЕ К ГЛАВАМ ЧЕТВЕРТОЙ ЧАСТИ, ОПУБЛИКОВАННЫМ В "ПОЛЯРНОЙ
ЗВЕЗДЕ")
- Кто имеет право писать свои воспоминания?
- Всякий.
Потому, что никто их не обязан читать.
Для того, чтоб писать свои воспоминания, вовсе не надобно быть ни
великим мужем, ни знаменитым злодеем, ни известным артистом, ни
государственным человеком, - для этого достаточно быть просто человеком,
иметь что-нибудь для рассказа и не только хотеть, но и сколько-нибудь уметь
рассказать.
Всякая жизнь интересна; не личность - так среда, страна занимают, жизнь
занимает. Человек любит заступать в другое существование, любит касаться
тончайших волокон чужого сердца и прислушиваться к его биению... Он
сравнивает, он сверяет, он ищет себе подтверждений, сочувствия,
оправдания...
- Но могут же записки быть скучны, описанная жизнь бесцветна, пошла?
- Так не будем их читать - хуже наказания для книги нет.
Сверх того, этому горю не пособит никакое право на писание мемуаров.
Записки Бенвенуто Челлини совсем не потому занимательны, что он был отличный
золотых дел мастер, а потому, что они сами по себе занимательны любой
повестью.
Дело в том, что слово "иметь право" на такую или другую речь
принадлежит не нашему времени, а времени умственного несовершеннолетия,
поэтов-лауреатов, докторских шапок, цеховых ученых, патентованных философов,
метафизиков по диплому и других фарисеев христианского мира. Тогда акт
писания считался каким-то (597) священнодействием, писавший для публики
говорил свысока, неестественно, отборными словами, он "проповедовал" или
"пел".
А мы просто го