ворим. Для нас писать - такое же светское занятие, такая
же работа или рассеяние, как и все остальные. В этом отношении трудно
оспаривать "право на работу". Найдет ли труд признание, одобрение, - это
совсем иное дело.
Год тому назад я напечатал по-русски одну часть моих записок под
заглавием "Тюрьма и ссылка", напечатал я ее в Лондоне во время начавшейся
войны; я не рассчитывал ни на читателей, ни- на внимание вне России. Успех
этой книги превзошел все ожидания: "Revue des Deux Mondes", этот
целомудреннейший и чопорнейший журнал, поместил полкниги во французском
переводе. Умный ученый "The Athenaeum" дал отрывки по-английски, на немецком
вышла вся книга, на английском она издается.
Вот почему я решился печатать отрывки из других частей.
В другом месте скажу я, какое огромное значение для меня лично имеют
мои записки и с какою целью я их начал писать. Я ограничусь теперь одним
общим замечанием, что у нас особенно полезно печатание современных записок.
Благодаря ценсуре мы не привыкли к публичности, всякая гласность нас пугает,
останавливает, удивляет. В Англии каждый человек, появляющийся на
какой-нибудь общественной сцене разносчиком писем или хранителем печати,
подлежит тому же разбору, тем же свисткам и рукоплесканиям, как актер
последнего театра где-нибудь в Ислингтоне или Падингтоне. Ни королева, ни ее
муж не исключены. Это - великая узда!
Пусть же и наши императорские актеры тайной и явной полиции, так хорошо
защищенные от гласности ценсурой и отеческими наказаниями, знают, что рано
или поздно дела их выйдут на белый свет.
МЕЖДУ ЧЕТВЕРТОЙ И ПЯТОЙ ЧАСТЬЮ
Два первые тома "Былого и дум" составляют такой "отрезанный ломоть",
что мне пришло в голову между ними и следующими частями поставить небольшую
кладовую для старого добра, с которым по ту сторону берега (598) нечего
.делать; она может служить вроде pieces Justifica-tives 123 или
обвинительных актов.
Общих статей, вроде "Писем об изучении природы", "Дилетантизма в науке"
и прочего, разумеется, в этой книге нет 124, нет также и повестей. Я выбрал
только те статьи, которые имеют какое-нибудь отношение к двум вышедшим томам
"Былого и дум". Тут на первом плане "Записки одного молодого человека"; как
чертежи сравнительной анатомии или лафатеровские профили, они показывают
наглядно изменения, вносимые в физиономию мысли и слова двадцатью такими
годами; которые я прожил между записками молодого человека, набросанными в
1838 во Владимире-на-Клязьме, и думами пожилого человека, помеченными в
Лондоне на Темзе.
Досадно, что у меня нет ценсурных пропусков 125, и всего досаднее, что
нет целой тетради между первым, напечатанным в "Отечественных записках",
отрывком и вторым. Я помню, что в ней был наш университетский курс и что
тетрадь оканчивалась соборной поездкой нашей .в Архангельское князя Юсупова,
описанием обеда и пира возле оранжереи, который продолжался еще дни два
возле Пресненских прудов.
Затем я поместил несколько полемических статей, по всей их правде и
кривде, в костюме сороковых годов и во всей тогдашней односторонности.
Много воды утекло с тех пор, как мы боролись с православной покорой
славянофильской, и быстро текла вода с 1848... Все сдвинула она, все
подмыла... многое совсем снесла. Наша религия независимости не так
исключительна и ревнива, как была
же работа или рассеяние, как и все остальные. В этом отношении трудно
оспаривать "право на работу". Найдет ли труд признание, одобрение, - это
совсем иное дело.
Год тому назад я напечатал по-русски одну часть моих записок под
заглавием "Тюрьма и ссылка", напечатал я ее в Лондоне во время начавшейся
войны; я не рассчитывал ни на читателей, ни- на внимание вне России. Успех
этой книги превзошел все ожидания: "Revue des Deux Mondes", этот
целомудреннейший и чопорнейший журнал, поместил полкниги во французском
переводе. Умный ученый "The Athenaeum" дал отрывки по-английски, на немецком
вышла вся книга, на английском она издается.
Вот почему я решился печатать отрывки из других частей.
В другом месте скажу я, какое огромное значение для меня лично имеют
мои записки и с какою целью я их начал писать. Я ограничусь теперь одним
общим замечанием, что у нас особенно полезно печатание современных записок.
Благодаря ценсуре мы не привыкли к публичности, всякая гласность нас пугает,
останавливает, удивляет. В Англии каждый человек, появляющийся на
какой-нибудь общественной сцене разносчиком писем или хранителем печати,
подлежит тому же разбору, тем же свисткам и рукоплесканиям, как актер
последнего театра где-нибудь в Ислингтоне или Падингтоне. Ни королева, ни ее
муж не исключены. Это - великая узда!
Пусть же и наши императорские актеры тайной и явной полиции, так хорошо
защищенные от гласности ценсурой и отеческими наказаниями, знают, что рано
или поздно дела их выйдут на белый свет.
МЕЖДУ ЧЕТВЕРТОЙ И ПЯТОЙ ЧАСТЬЮ
Два первые тома "Былого и дум" составляют такой "отрезанный ломоть",
что мне пришло в голову между ними и следующими частями поставить небольшую
кладовую для старого добра, с которым по ту сторону берега (598) нечего
.делать; она может служить вроде pieces Justifica-tives 123 или
обвинительных актов.
Общих статей, вроде "Писем об изучении природы", "Дилетантизма в науке"
и прочего, разумеется, в этой книге нет 124, нет также и повестей. Я выбрал
только те статьи, которые имеют какое-нибудь отношение к двум вышедшим томам
"Былого и дум". Тут на первом плане "Записки одного молодого человека"; как
чертежи сравнительной анатомии или лафатеровские профили, они показывают
наглядно изменения, вносимые в физиономию мысли и слова двадцатью такими
годами; которые я прожил между записками молодого человека, набросанными в
1838 во Владимире-на-Клязьме, и думами пожилого человека, помеченными в
Лондоне на Темзе.
Досадно, что у меня нет ценсурных пропусков 125, и всего досаднее, что
нет целой тетради между первым, напечатанным в "Отечественных записках",
отрывком и вторым. Я помню, что в ней был наш университетский курс и что
тетрадь оканчивалась соборной поездкой нашей .в Архангельское князя Юсупова,
описанием обеда и пира возле оранжереи, который продолжался еще дни два
возле Пресненских прудов.
Затем я поместил несколько полемических статей, по всей их правде и
кривде, в костюме сороковых годов и во всей тогдашней односторонности.
Много воды утекло с тех пор, как мы боролись с православной покорой
славянофильской, и быстро текла вода с 1848... Все сдвинула она, все
подмыла... многое совсем снесла. Наша религия независимости не так
исключительна и ревнива, как была