когда это было, и то, что посторонний, с
которым я говорил, был тогда не посторонний; вы лучше многих знаете, что он
был для меня.
- Я никого не называл...
- Дайте кончить - что же, вы думаете, легко человеку передавать такие
вещи? Если б эти слухи распростра(588)нялись, может вас и следовало бы
предупредить - но кто же теперь об этом говорит? Что же касается до того,
что вы никого не называли, вы очень дурно делаете; сведите меня лицом к лицу
с обвинителем, тогда еще яснее будет, кто какую роль играл в этих сплетнях.
Орсини улыбнулся, встал, подошел ко мне, обнял меня, обнял Саффи - и
сказал:
- Amici 120, кончим это дело, простите меня, забудемте все это и
давайте говорить о другом.
- Все это хорошо и требовать от меня объяснение вы были вправе, но
зачем же вы не называете обвинителя? Во-первых, скрыть его нельзя... Вам
сказал Энгельсон.
- Даете вы слово, что оставите дело?
- Даю, при двух свидетелях.
- Ну, отгадали.
Это ожидаемое подтверждение все же сделало какую-то боль, - точно я еще
сомневался.
- Помните обещанное, - прибавил, помолчавши, Орсини.
- Об этом не беспокойтесь. А вы вот утешьте меня да и Саффи;
расскажите, как было дело, ведь главное мы знаем.
Орсини засмеялся.
- Экое любопытство! Вы Энгельсона знаете; на днях пришел он ко мне, я
был в столовой (Орсини жил в boarding-house 121 и обедал один). Он уже
обедал, я велел подать графинчик хересу, он выпил его и тут стал жаловаться
на вас, что вы его обидели, что вы перервали с ним все сношения, и после
всякой болтовни спросил меня: как вы меня приняли после возвращения. Я
отвечал, что вы меня приняли очень дружески, что я обедал у вас и был
вечером... Энгельсон. вдруг закричал: "Вот они... знаю я этих молодцов,
давно ли он и его друг и почитатель Саффи говорили, что вы австрийский
агент. А вот теперь вы опять в славе, в моде - и он ваш друг!" - "Энгельсон,
- заметил я ему, - вполне ли вы понимаете важность того, что вы сказали?" -
"Вполне, вполне", - повторял он. "Вы готовы будете во всех случаях
подтвердить ваши слова?" - "Во всех!" Когда он ушел, я взял бумагу и написал
вам письмо. Вот и все. (589)
Мы вышли все на улицу. Орсини, будто догадываясь, что происходило
вомне, сказал, как бы в утешение:
- Он поврежденный.
Орсини вскоре уехал в Париж, и античная, изящная голова его скатилась
окровавленная на помосте гильотины.
Первая весть об Энгельсоне была весть о его смерти в Жерсее.
Ни слова примиренья, ни слова раскаянья не долетело до меня...
(1858)
... Р. S. В 1864 я получил из Неаполя странное письмо. В нем говорилось
о появлении духа моей жены, о том, что она звала меня к обращению, к
очищению себя религией, к тому, чтобы я оставил светские заботы...
Писавшая говорила, что все писано под диктант духа, тон письма был
дружеский, теплый, восторженный.
Письмо было без подписи, я узнал почерк, оно было от m-me Энгельсон.
(590)
ПРИЛОЖЕНИЯ.
ИЗ ДНЕВНИКА Н. А. ГЕРЦЕН
1846. Окт. 25. Так много жилось и работалось, что мне, наконец, жаль
стало унести все это с собою. Пусть прочтут дети, - их жизнь не даст им,
может быть, столько опыта. Не знаю, долго ли это будет и что будет потом, но
пока я жива - более или менее, - они будут сохранены от этих опытов; хорошо
ли это, - не знаю, но как-то нет сил не отдернуть свечи, когда ребено
которым я говорил, был тогда не посторонний; вы лучше многих знаете, что он
был для меня.
- Я никого не называл...
- Дайте кончить - что же, вы думаете, легко человеку передавать такие
вещи? Если б эти слухи распростра(588)нялись, может вас и следовало бы
предупредить - но кто же теперь об этом говорит? Что же касается до того,
что вы никого не называли, вы очень дурно делаете; сведите меня лицом к лицу
с обвинителем, тогда еще яснее будет, кто какую роль играл в этих сплетнях.
Орсини улыбнулся, встал, подошел ко мне, обнял меня, обнял Саффи - и
сказал:
- Amici 120, кончим это дело, простите меня, забудемте все это и
давайте говорить о другом.
- Все это хорошо и требовать от меня объяснение вы были вправе, но
зачем же вы не называете обвинителя? Во-первых, скрыть его нельзя... Вам
сказал Энгельсон.
- Даете вы слово, что оставите дело?
- Даю, при двух свидетелях.
- Ну, отгадали.
Это ожидаемое подтверждение все же сделало какую-то боль, - точно я еще
сомневался.
- Помните обещанное, - прибавил, помолчавши, Орсини.
- Об этом не беспокойтесь. А вы вот утешьте меня да и Саффи;
расскажите, как было дело, ведь главное мы знаем.
Орсини засмеялся.
- Экое любопытство! Вы Энгельсона знаете; на днях пришел он ко мне, я
был в столовой (Орсини жил в boarding-house 121 и обедал один). Он уже
обедал, я велел подать графинчик хересу, он выпил его и тут стал жаловаться
на вас, что вы его обидели, что вы перервали с ним все сношения, и после
всякой болтовни спросил меня: как вы меня приняли после возвращения. Я
отвечал, что вы меня приняли очень дружески, что я обедал у вас и был
вечером... Энгельсон. вдруг закричал: "Вот они... знаю я этих молодцов,
давно ли он и его друг и почитатель Саффи говорили, что вы австрийский
агент. А вот теперь вы опять в славе, в моде - и он ваш друг!" - "Энгельсон,
- заметил я ему, - вполне ли вы понимаете важность того, что вы сказали?" -
"Вполне, вполне", - повторял он. "Вы готовы будете во всех случаях
подтвердить ваши слова?" - "Во всех!" Когда он ушел, я взял бумагу и написал
вам письмо. Вот и все. (589)
Мы вышли все на улицу. Орсини, будто догадываясь, что происходило
вомне, сказал, как бы в утешение:
- Он поврежденный.
Орсини вскоре уехал в Париж, и античная, изящная голова его скатилась
окровавленная на помосте гильотины.
Первая весть об Энгельсоне была весть о его смерти в Жерсее.
Ни слова примиренья, ни слова раскаянья не долетело до меня...
(1858)
... Р. S. В 1864 я получил из Неаполя странное письмо. В нем говорилось
о появлении духа моей жены, о том, что она звала меня к обращению, к
очищению себя религией, к тому, чтобы я оставил светские заботы...
Писавшая говорила, что все писано под диктант духа, тон письма был
дружеский, теплый, восторженный.
Письмо было без подписи, я узнал почерк, оно было от m-me Энгельсон.
(590)
ПРИЛОЖЕНИЯ.
ИЗ ДНЕВНИКА Н. А. ГЕРЦЕН
1846. Окт. 25. Так много жилось и работалось, что мне, наконец, жаль
стало унести все это с собою. Пусть прочтут дети, - их жизнь не даст им,
может быть, столько опыта. Не знаю, долго ли это будет и что будет потом, но
пока я жива - более или менее, - они будут сохранены от этих опытов; хорошо
ли это, - не знаю, но как-то нет сил не отдернуть свечи, когда ребено