сов.
За что же еще это? Зачем это ужасное беспамятство, зачем этот черный
цвет!
Доктор Бонфис и К. Фогт сидели всю ночь в гостиной. Я сошел и сказал
Фогту, что я заметил, он миновал мой взгляд и, не отвечая, пошел наверх.
Ответа было не нужно: пульс больной едва бился.
Около полудня она пришла в себя - опять позвала детей, но не говорила
ни слова. Она находила, что в комнате было темно. Это случилось во второй
раз; за день она спросила меня, зачем нет свечей (две свечи горели на
столе), я зажег еще свечу - но она, не замечая ее, говорила, что темно.
- Ах, друг мой, как тяжело голове, - сказала она, и еще два-три слова.
Она взяла мою руку - рука ее уже не болела похожа на живую - и покрыла
ею свое лицо. Я что-то сказал ей, она отвечала невнятно, - сознание было
снова потеряно и не возвращалось...
Еще одно слово... одно слово... или уж конец бы всему! в этом положении
она осталась до следующего (523) утра. С полдня или с часа 1 мая до семи
часов утра 2 мая. Какие нечеловеческие, страшные 19 часов!
Минутами она приходила в полусознание, явственно говорила, что хочет
снять фланель, кофту, спрашивала платье - но ничего больше.
Я несколько раз начинал говорить; мне казалось, что она слышит, но не
может выговорить слова, будто выражение горькой боли пробегало по лицу ее.
Раза два она пожала мне руку, не судорожно, а намеренно - в этом я
совершенно уверен. Часов в шесть утра я спросил доктора, сколько остается
времени: - "Не больше часа".
Я вышел в сад позвать Сашу. Я хотел, чтоб у него остались навсегда в
памяти последние минуты его. матери. Всходя с ним на лестницу, я сказал ему,
какое несчастие нас ожидает, - он не подозревал всей опасности. Бледный и
близкий к обмороку, взошел он со мной в комнату.
- Станем рядом здесь на коленях, - сказал я, указывая на ковер у
изголовья.
Предсмертный пот покрывал ее лицо, рука спазматически касалась до
кофты, как будто желая ее снять. Несколько стенаний, несколько звуков,
напомнивших мне агонию Вадима, - и те замолкли. Доктор взял руку и опустил
ее, она упала, как вещь.
Мальчик рыдал, - я хорошенько не помню, что было в первые минуты. Я
бросился вон - в зал - встретил Ch. Edmonda, хотел ему сказать что-то, но
вместо слов из моей груди вырвался какой-то чужой мне звук...Я стоял перед
окном и смотрел, оглушенный и без ясного пониманья, на бессмысленно
двигавшееся мерцавшее море.
Потом мне вспомнились слова: "Береги Тату!" Мне сделалось страшно, что
ребенка испугают. Говорить ей я запретил прежде, но как же можно было
положиться? Я велел ее позвать .и, запершись с нею в кабинете, посадил к
себе на колени и, мало-помалу приготовив ее, сказал, наконец, что "мама"
умерла. Она дрожала всем телом, пятны вышли на лице, слезы навернулись...
Я ее повел наверх. Там уж все изменилось. Покойница, как живая, лежала
на убранной цветами постели возле малютки, скончавшейся в ту же ночь.
Комната была обита белым, усыпана цветами; изящный во всем вкус итальянцев
умеет внести что-то кроткое в раздирающую печаль смерти. (524)
Испуганное дитя было поражено изящной обстановкой.
- Мамаша вот! - сказала она, но когда я ее поднял и она коснулась
губами холодного лица, она истерически заплакала; дольше я не мог вынести и
вышел.
Часа через полтора я сидел один опять у того же окна и опять
бессм
За что же еще это? Зачем это ужасное беспамятство, зачем этот черный
цвет!
Доктор Бонфис и К. Фогт сидели всю ночь в гостиной. Я сошел и сказал
Фогту, что я заметил, он миновал мой взгляд и, не отвечая, пошел наверх.
Ответа было не нужно: пульс больной едва бился.
Около полудня она пришла в себя - опять позвала детей, но не говорила
ни слова. Она находила, что в комнате было темно. Это случилось во второй
раз; за день она спросила меня, зачем нет свечей (две свечи горели на
столе), я зажег еще свечу - но она, не замечая ее, говорила, что темно.
- Ах, друг мой, как тяжело голове, - сказала она, и еще два-три слова.
Она взяла мою руку - рука ее уже не болела похожа на живую - и покрыла
ею свое лицо. Я что-то сказал ей, она отвечала невнятно, - сознание было
снова потеряно и не возвращалось...
Еще одно слово... одно слово... или уж конец бы всему! в этом положении
она осталась до следующего (523) утра. С полдня или с часа 1 мая до семи
часов утра 2 мая. Какие нечеловеческие, страшные 19 часов!
Минутами она приходила в полусознание, явственно говорила, что хочет
снять фланель, кофту, спрашивала платье - но ничего больше.
Я несколько раз начинал говорить; мне казалось, что она слышит, но не
может выговорить слова, будто выражение горькой боли пробегало по лицу ее.
Раза два она пожала мне руку, не судорожно, а намеренно - в этом я
совершенно уверен. Часов в шесть утра я спросил доктора, сколько остается
времени: - "Не больше часа".
Я вышел в сад позвать Сашу. Я хотел, чтоб у него остались навсегда в
памяти последние минуты его. матери. Всходя с ним на лестницу, я сказал ему,
какое несчастие нас ожидает, - он не подозревал всей опасности. Бледный и
близкий к обмороку, взошел он со мной в комнату.
- Станем рядом здесь на коленях, - сказал я, указывая на ковер у
изголовья.
Предсмертный пот покрывал ее лицо, рука спазматически касалась до
кофты, как будто желая ее снять. Несколько стенаний, несколько звуков,
напомнивших мне агонию Вадима, - и те замолкли. Доктор взял руку и опустил
ее, она упала, как вещь.
Мальчик рыдал, - я хорошенько не помню, что было в первые минуты. Я
бросился вон - в зал - встретил Ch. Edmonda, хотел ему сказать что-то, но
вместо слов из моей груди вырвался какой-то чужой мне звук...Я стоял перед
окном и смотрел, оглушенный и без ясного пониманья, на бессмысленно
двигавшееся мерцавшее море.
Потом мне вспомнились слова: "Береги Тату!" Мне сделалось страшно, что
ребенка испугают. Говорить ей я запретил прежде, но как же можно было
положиться? Я велел ее позвать .и, запершись с нею в кабинете, посадил к
себе на колени и, мало-помалу приготовив ее, сказал, наконец, что "мама"
умерла. Она дрожала всем телом, пятны вышли на лице, слезы навернулись...
Я ее повел наверх. Там уж все изменилось. Покойница, как живая, лежала
на убранной цветами постели возле малютки, скончавшейся в ту же ночь.
Комната была обита белым, усыпана цветами; изящный во всем вкус итальянцев
умеет внести что-то кроткое в раздирающую печаль смерти. (524)
Испуганное дитя было поражено изящной обстановкой.
- Мамаша вот! - сказала она, но когда я ее поднял и она коснулась
губами холодного лица, она истерически заплакала; дольше я не мог вынести и
вышел.
Часа через полтора я сидел один опять у того же окна и опять
бессм