га и Сашу навстречу к ней на Барский мост. Но,
несмотря на это, свиданье с Мар Каспа нанесло ей страшное
потрясение. Я помню ее слабый крик, похожий на стон, с которым она сказала:
"Маша!" - и не могла ничего больше прибавить.
Болезнь застала Natalie в половине беременности. Бонфис и Фогт думали,
что это исключительное положение помогло к выздоровлению от плерези. Приезд
Мар Касп ускорил роды. Роды были лучше, чем ожидали, младенец
родился живой, но силы истощились - наступила страшная слабость. (521)
Младенец родился к утру. К вечеру она велела подать себе новорожденного
и позвать детей. Доктор предписал наисовершеннейший покой. Я просил ее не
делать этого.
- И ты, Александр, слушаешься их? - сказала она. - Смотри, как бы тебе
не было потом очень жаль, что ты у меня отнимаешь эту минуту: мне теперь
полегче. Я хочу сама представить малютку детям.
Я позвал детей.
Не имея силы держать новорожденного, она его положила возле себя и с
светлым, радостным лицом сказала Саше и Тате:
- Вот вам еще маленький брат - любите его. Дети весело бросились
целовать ее и малютку. Мне вспомнилось, что недавно Natalie повторяла, глядя
на детей:
И пусть у гробового входа
Младая будет жизнь играть...
Оглушенный горем, смотрел я на эту апотеозу умирающей матери. Когда
дети ушли, я умолял ее не говорить и отдохнуть; она хотела отдохнуть, но не
могла: слезы катились из глаз.
- Помни твое обещание... Ах, как страшно думать, что они останутся
одни, совсем одни... и в чужой стороне. Да неужели нет спасенья?..
И она останавливала на мне какой-то взгляд просьбы и отчаяния.
Эти переходы от страшной безнадежности к упованью невыразимо раздирали
сердце в последнее время... В те минуты, когда я всего меньше верил, она
брала мою руку и говорила мне:
- Нет, Александр, это не может быть, это слишком глупо - мы поживем
еще, лишь бы слабость прошла.
Скользнув, лучи надежды, они меркли сами собой - и заменялись
невыразимо печальным, тихим отчаянием 56.
- Когда меня не будет, - говорила она, - и все устроится; теперь я не
могу себе вообразить, как вы будете жить без меня: кажется, я так нужна
детям; а подумаешь - и без меня они так же будут расти, и все пойдет своим
путем, как будто и всегда так было. (522)
Еще несколько слов прибавила она о детях, о здоровье Саши; она
радовалась, что он стал крепче в Ницце, что в этом согласен и Фогт.
- Береги Тату, с ней нужно быть очень осторожну, это натура глубокая и
несообщительная. Ах, - добавила она, - если б мне дожить до приезда моей
Natalie... А что, дети спят? - спросила она, несколько погодя.
- Спят, - сказал я.
Издали послышался детский голос.
- Это Оленька, - сказала она и улыбнулась (в последний раз). -
Посмотри, что она.
К ночи ей овладело сильное беспокойство, она молча указывала, что
подушки не хорошо лежат, но как я ни поправлял, ей все казалось беспокойно,
и она с тоской и даже с неудовольствием меняла положение головы. Потом
наступил тяжелый сон.
Середь ночи она сделала движение рукой, как будто хотела пить; я ей
подал с ложечки апельсинный сок с сахаром и водой, но зубы были совершенно
стиснуты: она была без сознания - я оцепенел от ужаса; рассветало, я
отдернул занавесь и с каким-то безумным чувством отчаяния разглядел, что не
только губы, но и зубы почернели в несколько ча
несмотря на это, свиданье с Мар Каспа нанесло ей страшное
потрясение. Я помню ее слабый крик, похожий на стон, с которым она сказала:
"Маша!" - и не могла ничего больше прибавить.
Болезнь застала Natalie в половине беременности. Бонфис и Фогт думали,
что это исключительное положение помогло к выздоровлению от плерези. Приезд
Мар Касп ускорил роды. Роды были лучше, чем ожидали, младенец
родился живой, но силы истощились - наступила страшная слабость. (521)
Младенец родился к утру. К вечеру она велела подать себе новорожденного
и позвать детей. Доктор предписал наисовершеннейший покой. Я просил ее не
делать этого.
- И ты, Александр, слушаешься их? - сказала она. - Смотри, как бы тебе
не было потом очень жаль, что ты у меня отнимаешь эту минуту: мне теперь
полегче. Я хочу сама представить малютку детям.
Я позвал детей.
Не имея силы держать новорожденного, она его положила возле себя и с
светлым, радостным лицом сказала Саше и Тате:
- Вот вам еще маленький брат - любите его. Дети весело бросились
целовать ее и малютку. Мне вспомнилось, что недавно Natalie повторяла, глядя
на детей:
И пусть у гробового входа
Младая будет жизнь играть...
Оглушенный горем, смотрел я на эту апотеозу умирающей матери. Когда
дети ушли, я умолял ее не говорить и отдохнуть; она хотела отдохнуть, но не
могла: слезы катились из глаз.
- Помни твое обещание... Ах, как страшно думать, что они останутся
одни, совсем одни... и в чужой стороне. Да неужели нет спасенья?..
И она останавливала на мне какой-то взгляд просьбы и отчаяния.
Эти переходы от страшной безнадежности к упованью невыразимо раздирали
сердце в последнее время... В те минуты, когда я всего меньше верил, она
брала мою руку и говорила мне:
- Нет, Александр, это не может быть, это слишком глупо - мы поживем
еще, лишь бы слабость прошла.
Скользнув, лучи надежды, они меркли сами собой - и заменялись
невыразимо печальным, тихим отчаянием 56.
- Когда меня не будет, - говорила она, - и все устроится; теперь я не
могу себе вообразить, как вы будете жить без меня: кажется, я так нужна
детям; а подумаешь - и без меня они так же будут расти, и все пойдет своим
путем, как будто и всегда так было. (522)
Еще несколько слов прибавила она о детях, о здоровье Саши; она
радовалась, что он стал крепче в Ницце, что в этом согласен и Фогт.
- Береги Тату, с ней нужно быть очень осторожну, это натура глубокая и
несообщительная. Ах, - добавила она, - если б мне дожить до приезда моей
Natalie... А что, дети спят? - спросила она, несколько погодя.
- Спят, - сказал я.
Издали послышался детский голос.
- Это Оленька, - сказала она и улыбнулась (в последний раз). -
Посмотри, что она.
К ночи ей овладело сильное беспокойство, она молча указывала, что
подушки не хорошо лежат, но как я ни поправлял, ей все казалось беспокойно,
и она с тоской и даже с неудовольствием меняла положение головы. Потом
наступил тяжелый сон.
Середь ночи она сделала движение рукой, как будто хотела пить; я ей
подал с ложечки апельсинный сок с сахаром и водой, но зубы были совершенно
стиснуты: она была без сознания - я оцепенел от ужаса; рассветало, я
отдернул занавесь и с каким-то безумным чувством отчаяния разглядел, что не
только губы, но и зубы почернели в несколько ча