ысленно смотрел на море, на небо. Дверь отворилась, и взошла Тата,
одна. Она подошла ко мне и, ласкаясь, как-то испуганно шептала мне:
- Папа, я умно себя вела, я не много плакала.
С глубокой горестью посмотрел я на сироту. "Да тебе и надо быть умной.
Не знать тебе материнской ласки, материнской любви. Их ничто не заменит; у
тебя будет пробел в сердце. Ты не испытаешь лучшей, чистейшей, единой
бескорыстной привязанности на свете. Ты ее, может, будешь иметь, но к тебе
ее никто не будет иметь, что же любовь отца в сравнении с материнской болью
любви?.."
Она лежала вся в цветах - сторы были опущены - я сидел на стуле, на том
же обычном стуле возле кровати; кругом было тихо, только море шипело под
окном. Флер, казалось, приподнимался от слабого, очень слабого дыхания...
Кротко застыли скорби и тревога, - словно страданье окончилось бесследно, их
стерла беззаботная ясность памятника, не знающего, что он представляет. И я
все смотрел, смотрел всю ночь, ну, а как в самом деле она проснется? Она не
проснулась. Это не сон, это - смерть.
Итак, это правда!..
...На полу, по лестнице было наброшено множество красно-желтого
гераниума. Запах этот и теперь потрясает меня, как гальванический удар... и
я вспоминаю все подробности, каждую минуту - и вижу комнату, обтянутую
белым, с завешенными зеркалами, возле нее, также в цветах, желтое тело
младенца, уснувшего, не просыпаясь, и ее холодный, страшно холодный лоб... Я
иду скорыми шагами без мысли и намерения в сад - наш Франсуа лежит на траве
и рыдает, как дитя, я хочу ему что-то сказать, - и совсем нет голоса - бегу
назад, туда. Незнакомая дама вся в черном и с нею двое детей потихонько
отворяет дверь, - она просит позволение прочесть католическую молитву, - я
сам готов молиться с нею. Она становится на колени: она шепчет латинскую
(525) молитву, дети тихо повторяют за ней. Потом она говорит мне:
- И они не имеют матери, а отец их далеко. Вы хоронили их бабушку...
Это были дети Гарибальди.
-...Толпы изгнанников собрались через сутки на дворе, в саду, они
пришли проводить ее. Фогт и я, мы положили ее в гроб. Гроб вынесли. Я твердо
шел за ним, держа Сашу за руку, и думал; "Вот так-то люди глядят на толпу,
когда их ведут на виселицу".
Какие-то два француза - одного из них помню - граф Bore - на улице с
ненавистью и смехом указали, что нет священника. Тесье было прикрикнул на
них, - я испугался и сделал ему знак рукой: тишина была необходима.
Огромный венок из небольших алых роз лежал на гробе. Мы все сорвали по
розе - точно на каждого капнула капля крови. Когда мы входили на гору,
поднялся месяц, сверкнуло море, участвовавшее в ее убийстве. На пригорке,
выступающем в него, в виде Эстрели, с одной стороны, и Корниче - с другой,
схоронили мы ее. Крутом сад, - эта обстановка продолжала роль цветов на
постеле.
Недели через две Гауг напомнил о последней воле ее, о данном слове: он
и Тесье собирались ехать в Цюрих. Марии Каспаровне было пора в Париж. Все
настаивали, чтоб я отправил Тату и Ольгу с ней, а сам с Сашей ехал бы в
Геную. Больно мне было расставаться, но я не доверял себе; может, думалось
мне, и в самом деле так лучше, ну, а лучше, пусть так и будет. Я только
просил не уводить детей до 9/21 мая: я хотел провести с ними четырнадцатую
годовщину нашей свадьбы.
На другой день после нее я проводил их на Барский мост
одна. Она подошла ко мне и, ласкаясь, как-то испуганно шептала мне:
- Папа, я умно себя вела, я не много плакала.
С глубокой горестью посмотрел я на сироту. "Да тебе и надо быть умной.
Не знать тебе материнской ласки, материнской любви. Их ничто не заменит; у
тебя будет пробел в сердце. Ты не испытаешь лучшей, чистейшей, единой
бескорыстной привязанности на свете. Ты ее, может, будешь иметь, но к тебе
ее никто не будет иметь, что же любовь отца в сравнении с материнской болью
любви?.."
Она лежала вся в цветах - сторы были опущены - я сидел на стуле, на том
же обычном стуле возле кровати; кругом было тихо, только море шипело под
окном. Флер, казалось, приподнимался от слабого, очень слабого дыхания...
Кротко застыли скорби и тревога, - словно страданье окончилось бесследно, их
стерла беззаботная ясность памятника, не знающего, что он представляет. И я
все смотрел, смотрел всю ночь, ну, а как в самом деле она проснется? Она не
проснулась. Это не сон, это - смерть.
Итак, это правда!..
...На полу, по лестнице было наброшено множество красно-желтого
гераниума. Запах этот и теперь потрясает меня, как гальванический удар... и
я вспоминаю все подробности, каждую минуту - и вижу комнату, обтянутую
белым, с завешенными зеркалами, возле нее, также в цветах, желтое тело
младенца, уснувшего, не просыпаясь, и ее холодный, страшно холодный лоб... Я
иду скорыми шагами без мысли и намерения в сад - наш Франсуа лежит на траве
и рыдает, как дитя, я хочу ему что-то сказать, - и совсем нет голоса - бегу
назад, туда. Незнакомая дама вся в черном и с нею двое детей потихонько
отворяет дверь, - она просит позволение прочесть католическую молитву, - я
сам готов молиться с нею. Она становится на колени: она шепчет латинскую
(525) молитву, дети тихо повторяют за ней. Потом она говорит мне:
- И они не имеют матери, а отец их далеко. Вы хоронили их бабушку...
Это были дети Гарибальди.
-...Толпы изгнанников собрались через сутки на дворе, в саду, они
пришли проводить ее. Фогт и я, мы положили ее в гроб. Гроб вынесли. Я твердо
шел за ним, держа Сашу за руку, и думал; "Вот так-то люди глядят на толпу,
когда их ведут на виселицу".
Какие-то два француза - одного из них помню - граф Bore - на улице с
ненавистью и смехом указали, что нет священника. Тесье было прикрикнул на
них, - я испугался и сделал ему знак рукой: тишина была необходима.
Огромный венок из небольших алых роз лежал на гробе. Мы все сорвали по
розе - точно на каждого капнула капля крови. Когда мы входили на гору,
поднялся месяц, сверкнуло море, участвовавшее в ее убийстве. На пригорке,
выступающем в него, в виде Эстрели, с одной стороны, и Корниче - с другой,
схоронили мы ее. Крутом сад, - эта обстановка продолжала роль цветов на
постеле.
Недели через две Гауг напомнил о последней воле ее, о данном слове: он
и Тесье собирались ехать в Цюрих. Марии Каспаровне было пора в Париж. Все
настаивали, чтоб я отправил Тату и Ольгу с ней, а сам с Сашей ехал бы в
Геную. Больно мне было расставаться, но я не доверял себе; может, думалось
мне, и в самом деле так лучше, ну, а лучше, пусть так и будет. Я только
просил не уводить детей до 9/21 мая: я хотел провести с ними четырнадцатую
годовщину нашей свадьбы.
На другой день после нее я проводил их на Барский мост