ридоре.
- Жандармов! Жандармов! Режут! - кричал уже в. коридоре Г.
Гауг подошел к нему и, сильно ударив его рукой в щеку, сказал ему:
- Вот тебе, негодяй (Schuft), за жандармов! (528)
Тесье в это время взошел опять в комнату, написал имена и адрес и молча
подал их ему. На лестнице собралась толпа зрителей. Гауг извинился перед
хозяином и ушел с Тесье.
Г бросился к комиссару полиции, прося его взять под защиту
законов против подосланных убийц и спрашивал, не начать ли ему процесс за
пощечину.
Комиссар при содержателе отеля расспросил о разных подробностях,
изъявил сомнение в том, чтоб люди, таким образом приходившие белым днем в
отель, не скрывая имен и места жительства, были подосланные убийцы. Что
касается до процесса, он полагал, что- его начать .очень легко, и наверное
думал, что Гауг будет приговорен к небольшой пени и к непродолжительной
тюрьме. "Но в вашем деле вот в чем неудобство, - прибавил он, - для того,
чтоб осудили этого господина, вам .надобно публично доказать, что он вам
действительно дал пощечину... Мне кажется, что для вашей пользы лучше дело
оставить, оно же бог знает к каким ревеляциям 58 поведет..."
Логика комиссара победила.
Я тогда был в Лугано. Обдумав дело, на меня нашел страх: я был уверен,
что Гервег не вызовет Гауга или Тесье, но чтоб Гауг умел на этом
остановиться и спокойно уехал из Цюриха, - в этом я не был уверен. Вызов со
стороны Гауга 59 был бы явным образом против характера, который я хотел дать
делу. Сам Тесье, на благородный ум которого я мог совершенно надеяться, во
всем был слишком француз.
Гауг был упрям до капризности и раздражителен до детства. У него
постоянно были контры и пики то с Хо-ецким, то с Энгельсоном, то с Орсини и
итальянцами, которых он, наконец, действительно восстановил против себя, - и
Орсини, улыбаясь по-своему и слегка покачивая головой, говаривал пресмешно:
- Oh, il generale, il generate Aug! 60
На Гауга имел влияние один Карл Фогт с своим светлым практическим
взглядом; он поступал агрес(529)сивно; осыпал его насмешками, кричал, - и
Гауг его слушался.
- Какой секрет открыли вы, - спросил я раз Фогта, - усмирять нашего
бенгальского генерала?
- Vous l`avez dit 61, - отвечал Фогт, - вы пальцем дотронулись до
секрета. Я его усмиряю потому, что он генерал и верит в это. Генерал знает
дисциплину, он против начальства идти не может: вы забываете, что я -
викарий империи.
Фогт был совершенно прав. Несколько дней спустя Энгельсон, нисколько не
думая о том, что он говорит и при ком, сказал:
- На такую мерзость способен только немец. Гауг обиделся. Эн
уверял его, что он не спохватился, что у него сорвалась эта глупость
нечаянно с языка. Гауг заметил, что важность не в том, что он сказал при
нем, а в том, что он имеет такое мнение о немцах, - и вышел вон.
На другой день рано утром он отправился к Фогту, застал его в постели,
разбудил и рассказал ему нанесенную обиду Германии, прося его быть
свидетелем и снести Энгельсону картель.
- Что же, вы считаете, что я так же сошел с ума, как вы? - спросил его
Фогт.
- Я не привык сносить обиды.
- Он вас не обижал. Мало ли что сорвется с языка, - он же извинялся.
- Он обидел Германию... и увидит, что при мне нельзя безнаказанно
оскорблять великую нацию.
- Да вы что же за исключительный представитель Германии?
- Жандармов! Жандармов! Режут! - кричал уже в. коридоре Г.
Гауг подошел к нему и, сильно ударив его рукой в щеку, сказал ему:
- Вот тебе, негодяй (Schuft), за жандармов! (528)
Тесье в это время взошел опять в комнату, написал имена и адрес и молча
подал их ему. На лестнице собралась толпа зрителей. Гауг извинился перед
хозяином и ушел с Тесье.
Г бросился к комиссару полиции, прося его взять под защиту
законов против подосланных убийц и спрашивал, не начать ли ему процесс за
пощечину.
Комиссар при содержателе отеля расспросил о разных подробностях,
изъявил сомнение в том, чтоб люди, таким образом приходившие белым днем в
отель, не скрывая имен и места жительства, были подосланные убийцы. Что
касается до процесса, он полагал, что- его начать .очень легко, и наверное
думал, что Гауг будет приговорен к небольшой пени и к непродолжительной
тюрьме. "Но в вашем деле вот в чем неудобство, - прибавил он, - для того,
чтоб осудили этого господина, вам .надобно публично доказать, что он вам
действительно дал пощечину... Мне кажется, что для вашей пользы лучше дело
оставить, оно же бог знает к каким ревеляциям 58 поведет..."
Логика комиссара победила.
Я тогда был в Лугано. Обдумав дело, на меня нашел страх: я был уверен,
что Гервег не вызовет Гауга или Тесье, но чтоб Гауг умел на этом
остановиться и спокойно уехал из Цюриха, - в этом я не был уверен. Вызов со
стороны Гауга 59 был бы явным образом против характера, который я хотел дать
делу. Сам Тесье, на благородный ум которого я мог совершенно надеяться, во
всем был слишком француз.
Гауг был упрям до капризности и раздражителен до детства. У него
постоянно были контры и пики то с Хо-ецким, то с Энгельсоном, то с Орсини и
итальянцами, которых он, наконец, действительно восстановил против себя, - и
Орсини, улыбаясь по-своему и слегка покачивая головой, говаривал пресмешно:
- Oh, il generale, il generate Aug! 60
На Гауга имел влияние один Карл Фогт с своим светлым практическим
взглядом; он поступал агрес(529)сивно; осыпал его насмешками, кричал, - и
Гауг его слушался.
- Какой секрет открыли вы, - спросил я раз Фогта, - усмирять нашего
бенгальского генерала?
- Vous l`avez dit 61, - отвечал Фогт, - вы пальцем дотронулись до
секрета. Я его усмиряю потому, что он генерал и верит в это. Генерал знает
дисциплину, он против начальства идти не может: вы забываете, что я -
викарий империи.
Фогт был совершенно прав. Несколько дней спустя Энгельсон, нисколько не
думая о том, что он говорит и при ком, сказал:
- На такую мерзость способен только немец. Гауг обиделся. Эн
уверял его, что он не спохватился, что у него сорвалась эта глупость
нечаянно с языка. Гауг заметил, что важность не в том, что он сказал при
нем, а в том, что он имеет такое мнение о немцах, - и вышел вон.
На другой день рано утром он отправился к Фогту, застал его в постели,
разбудил и рассказал ему нанесенную обиду Германии, прося его быть
свидетелем и снести Энгельсону картель.
- Что же, вы считаете, что я так же сошел с ума, как вы? - спросил его
Фогт.
- Я не привык сносить обиды.
- Он вас не обижал. Мало ли что сорвется с языка, - он же извинялся.
- Он обидел Германию... и увидит, что при мне нельзя безнаказанно
оскорблять великую нацию.
- Да вы что же за исключительный представитель Германии?