на это Орсини...
Итак, вместо казни я спас Гга, но уж, конечно, не для него и не для
себя! Тут не было ни сентиментальности, ни великодушия...
Да и какое великодушие или сострадание было возможно с этим героем в
обратную сторону. Эмма, чего-то перепугавшаяся, рассорилась с Фогтом за то,
что он дерзко отзывался об ее Георге, и упросила Шар Э написать
к нему письмо, в котором бы он ему посоветовал спокойно сидеть в Цюрихе и
оставить всякого рода провокации, а то худо будет. Не знаю, что писал
Шар Э, - задача была нелегкая, но ответ Гервега был
замечателен. Сначала он говорил, что "не Фогтам и не Шар Э его
судить", потом - что связь между им и мной порвал я, а потому да падет все
на мою голову. Перебравши все и защищаясь даже в своей двуличной роли, он
заключал так: "Я даже не знаю, есть ли тут измена? Толкуют еще эти шалопаи о
деньгах, - чтоб окончить навсегда с этим дрянным обвинением, я скажу
откровенно, что Ге не слишком дорого купил своими несколькими тысячами
франков те минуты рассеяния и наслаждения, которые мы провели имеете в
тяжкое время!" - Cest grand, cest sublime, - говорил Ch. Ed, - mais
cest niedertrachtig" 52.
На это Хоецк отвечал, что на подобные письма отвечают палкой, что
он и сделает при первом свидании.
Г умолк.
VIII
С наступлением весны больной сделалось лучше. Она уже большую часть дня
сидела в креслах, могла разобрать свои волосы, не чесанные в продолжение
болезни, наконец, без утомления могла слушать, когда я ей читал (518) вслух.
Мы собирались, как только ей будет еще получше, ехать в Севилью или Кадикс.
Ей хотелось выздороветь, хотелось жить, хотелось в Испанию.
После возвращения письма все замолкло, точно будто совесть жены и мужа
почувствовала, что они дошли до той границы, до которой редко ходит человек,
перешли ее и устали.
Вниз Natalie еще не сходила и не торопилась, она собиралась сойти в
первый раз 25 марта, в мое рождение. Для этого дня она приготовила себе
белую, мериносовую блузу, а я выписал из Парижа горностаевую мантилью. Дня
за два Natalie сама написала или продиктовала мне, кого она хочет звать
сверх Энгельсонов: - Орсини, Фогта, Мордини и Пачелли с женой.
За два дня до дня моего рождения у Ольги сделался насморк с кашлем. В
городе была influenza. Ночью Natalie два раза вставала и ходила через
комнату в детскую. Ночь была теплая, но бурная. Утром она проснулась сама в
сильнейшей influenze, - сделался мучительный кашель, а к вечеру лихорадка.
О том, чтоб встать на другой день, нечего было и думать: после
лихорадочной ночи - ужасная прострация; болезнь росла. Все вновь ожившие,
бледные, но цепкие надежды были прибиты. Неестественный звук кашля грозил
чем-то зловещим.
Natalie слышать не хотела, чтоб гостям отказали. Печально и тревожно
сели мы часа в два за стол без нее.
Пачелли привезла с собой какую-то арию, сочиненную ее мужем для меня.
М-те Пачелли была печальная, молчаливая и очень добрая женщина. Словно горе
какое-нибудь лежало на ней; проклятие ли бедности тяготило ее, или, быть
может, жизнь сулила ей что-нибудь больше, чем вечные уроки музыки и
преданность человека слабого, бледного и чувствовавшего свое подчинение ей.
В нашем доме она встречала больше простоты и теплого привета, чем у
других практик 53, и полюбила Natalie с южной экзальтацией.
После завтрака она посидела у больн
Итак, вместо казни я спас Гга, но уж, конечно, не для него и не для
себя! Тут не было ни сентиментальности, ни великодушия...
Да и какое великодушие или сострадание было возможно с этим героем в
обратную сторону. Эмма, чего-то перепугавшаяся, рассорилась с Фогтом за то,
что он дерзко отзывался об ее Георге, и упросила Шар Э написать
к нему письмо, в котором бы он ему посоветовал спокойно сидеть в Цюрихе и
оставить всякого рода провокации, а то худо будет. Не знаю, что писал
Шар Э, - задача была нелегкая, но ответ Гервега был
замечателен. Сначала он говорил, что "не Фогтам и не Шар Э его
судить", потом - что связь между им и мной порвал я, а потому да падет все
на мою голову. Перебравши все и защищаясь даже в своей двуличной роли, он
заключал так: "Я даже не знаю, есть ли тут измена? Толкуют еще эти шалопаи о
деньгах, - чтоб окончить навсегда с этим дрянным обвинением, я скажу
откровенно, что Ге не слишком дорого купил своими несколькими тысячами
франков те минуты рассеяния и наслаждения, которые мы провели имеете в
тяжкое время!" - Cest grand, cest sublime, - говорил Ch. Ed, - mais
cest niedertrachtig" 52.
На это Хоецк отвечал, что на подобные письма отвечают палкой, что
он и сделает при первом свидании.
Г умолк.
VIII
С наступлением весны больной сделалось лучше. Она уже большую часть дня
сидела в креслах, могла разобрать свои волосы, не чесанные в продолжение
болезни, наконец, без утомления могла слушать, когда я ей читал (518) вслух.
Мы собирались, как только ей будет еще получше, ехать в Севилью или Кадикс.
Ей хотелось выздороветь, хотелось жить, хотелось в Испанию.
После возвращения письма все замолкло, точно будто совесть жены и мужа
почувствовала, что они дошли до той границы, до которой редко ходит человек,
перешли ее и устали.
Вниз Natalie еще не сходила и не торопилась, она собиралась сойти в
первый раз 25 марта, в мое рождение. Для этого дня она приготовила себе
белую, мериносовую блузу, а я выписал из Парижа горностаевую мантилью. Дня
за два Natalie сама написала или продиктовала мне, кого она хочет звать
сверх Энгельсонов: - Орсини, Фогта, Мордини и Пачелли с женой.
За два дня до дня моего рождения у Ольги сделался насморк с кашлем. В
городе была influenza. Ночью Natalie два раза вставала и ходила через
комнату в детскую. Ночь была теплая, но бурная. Утром она проснулась сама в
сильнейшей influenze, - сделался мучительный кашель, а к вечеру лихорадка.
О том, чтоб встать на другой день, нечего было и думать: после
лихорадочной ночи - ужасная прострация; болезнь росла. Все вновь ожившие,
бледные, но цепкие надежды были прибиты. Неестественный звук кашля грозил
чем-то зловещим.
Natalie слышать не хотела, чтоб гостям отказали. Печально и тревожно
сели мы часа в два за стол без нее.
Пачелли привезла с собой какую-то арию, сочиненную ее мужем для меня.
М-те Пачелли была печальная, молчаливая и очень добрая женщина. Словно горе
какое-нибудь лежало на ней; проклятие ли бедности тяготило ее, или, быть
может, жизнь сулила ей что-нибудь больше, чем вечные уроки музыки и
преданность человека слабого, бледного и чувствовавшего свое подчинение ей.
В нашем доме она встречала больше простоты и теплого привета, чем у
других практик 53, и полюбила Natalie с южной экзальтацией.
После завтрака она посидела у больн