? Я, может, не переживу этой болезни - дайте
мне спокойно умереть, веря, что вы исполните мое завещание. Человек этот
отослал мне назад письмо - пусть кто-нибудь из вас прочтет его ему при
свидетелях.
Гауг взял ее руку и сказал:
- Или я не останусь жив, или письмо ваше будет прочтено.
Это простое, энергическое действие потрясло всех, и скептик Фогт вышел
взволнованным, как фанатик Орсини. Орсини сохранил горячее уважение к ней до
конца своих дней. Последний раз, когда я его видел перед его отъездом в
Париж, в конце 1857, он с умилением вспоминал о Natalie, а может, и с
затаенным упреком. Из нас двоих, конечно, не на Орсини падет обвинение в
нравственной несостоятельности, в дуализме дела и слова...
...Раз поздно вечером или, лучше, ночью мы долго и печально рассуждали
с Энгельсоном. Наконец, он пошел к себе, а я - наверх. Natalie спала
покойно; я посидел несколько минут в спальной и вышел в сад. Окно
Э было открыто, он, пригорюнившись, курил у окна сигару.
- Видно, такая судьба! - сказал он и сошел ко мне.
- Зачем вы не спите, зачем вы пришли? - спрашивал он, и голос его
нервно дрожал. Потом он схватил меня за руку и продолжал: - Верите вы в мою
беспредельную любовь к вам, верите, что у меня нет в мире человека ближе
вас? Отдайте мне Г, - не нужно ни суда, ни Гауга - Гауг немец.
Подарите мне (516) право отомстить за вас, я - русский... Я обдумал целый
план, мне надобно ваше доверие - ваше рукоположение. Бледный стоял он передо
мной, скрестив руки, освещенный занимавшейся зарей. Я был сильно тронут и
готов был броситься со слезами ему на шею.
- Верите вы или нет, что я скорее погибну, сгину с лица земли, чем
компрометирую дело, в котором замешано для меня столько святого - без вашего
доверия я связан. Скажите откровенно: да "или нет. Если нет - прощайте, и к
черту все, к черту и вас и меня! Я завтра уеду, и вы обо мне больше не
услышите.
- В вашу дружбу, в вашу искренность я верю, но боюсь вашего
воображенья, ваших нерв и не очень верю в ваш практический смысл. Вы мне
ближе всех здесь, но, признаюсь вам, мне кажется, что вы наделаете бед и
погубите себя.
- Так, по-вашему, у генерала Гауга практический гений?
- Я этого не говорил, но думаю, что Гауг - больше практический человек,
так, как думаю, что Орсини практичнее Гауга.
Энгельсон больше ничего не слушал, он плясал на одной ноге, пел и,
наконец, успокоившись немного, сказал мне:
- Попались, попались, как кур во щи! Он положил мне руку на плечо и
прибавил вполслуха:
- С Орсини-то я и обдумал весь план, с самым практическим человеком в
мире. Ну, благословляйте, отче!
- А даете ли вы мне слово, что вы ничего не предпримете, не сказавши
мне?
- Даю.
- Рассказывайте ваш план.
- - Этого я не могу, по крайней мере теперь не могу... Сделалось
молчание. Что он хотел, понять было нетрудно...
- Прощайте, - сказал я, - дайте мне подумать, - и невольно прибавил: -
Зачем же вы мне об этом говорили?
Э понял меня.
- Проклятая слабость! Впрочем, никто никогда не узнает, что я вам
говорил. (517)
- Да я-то знаю, - сказал я ему в ответ, и мы разошлись.
Страх за Энгельсона и ужас перед какой-нибудь катастрофой, которая
должна была гибельно потрясти больной организм, заставили меня остановить
исполнение его проекта. Качая головой и с жалостью смотрел
мне спокойно умереть, веря, что вы исполните мое завещание. Человек этот
отослал мне назад письмо - пусть кто-нибудь из вас прочтет его ему при
свидетелях.
Гауг взял ее руку и сказал:
- Или я не останусь жив, или письмо ваше будет прочтено.
Это простое, энергическое действие потрясло всех, и скептик Фогт вышел
взволнованным, как фанатик Орсини. Орсини сохранил горячее уважение к ней до
конца своих дней. Последний раз, когда я его видел перед его отъездом в
Париж, в конце 1857, он с умилением вспоминал о Natalie, а может, и с
затаенным упреком. Из нас двоих, конечно, не на Орсини падет обвинение в
нравственной несостоятельности, в дуализме дела и слова...
...Раз поздно вечером или, лучше, ночью мы долго и печально рассуждали
с Энгельсоном. Наконец, он пошел к себе, а я - наверх. Natalie спала
покойно; я посидел несколько минут в спальной и вышел в сад. Окно
Э было открыто, он, пригорюнившись, курил у окна сигару.
- Видно, такая судьба! - сказал он и сошел ко мне.
- Зачем вы не спите, зачем вы пришли? - спрашивал он, и голос его
нервно дрожал. Потом он схватил меня за руку и продолжал: - Верите вы в мою
беспредельную любовь к вам, верите, что у меня нет в мире человека ближе
вас? Отдайте мне Г, - не нужно ни суда, ни Гауга - Гауг немец.
Подарите мне (516) право отомстить за вас, я - русский... Я обдумал целый
план, мне надобно ваше доверие - ваше рукоположение. Бледный стоял он передо
мной, скрестив руки, освещенный занимавшейся зарей. Я был сильно тронут и
готов был броситься со слезами ему на шею.
- Верите вы или нет, что я скорее погибну, сгину с лица земли, чем
компрометирую дело, в котором замешано для меня столько святого - без вашего
доверия я связан. Скажите откровенно: да "или нет. Если нет - прощайте, и к
черту все, к черту и вас и меня! Я завтра уеду, и вы обо мне больше не
услышите.
- В вашу дружбу, в вашу искренность я верю, но боюсь вашего
воображенья, ваших нерв и не очень верю в ваш практический смысл. Вы мне
ближе всех здесь, но, признаюсь вам, мне кажется, что вы наделаете бед и
погубите себя.
- Так, по-вашему, у генерала Гауга практический гений?
- Я этого не говорил, но думаю, что Гауг - больше практический человек,
так, как думаю, что Орсини практичнее Гауга.
Энгельсон больше ничего не слушал, он плясал на одной ноге, пел и,
наконец, успокоившись немного, сказал мне:
- Попались, попались, как кур во щи! Он положил мне руку на плечо и
прибавил вполслуха:
- С Орсини-то я и обдумал весь план, с самым практическим человеком в
мире. Ну, благословляйте, отче!
- А даете ли вы мне слово, что вы ничего не предпримете, не сказавши
мне?
- Даю.
- Рассказывайте ваш план.
- - Этого я не могу, по крайней мере теперь не могу... Сделалось
молчание. Что он хотел, понять было нетрудно...
- Прощайте, - сказал я, - дайте мне подумать, - и невольно прибавил: -
Зачем же вы мне об этом говорили?
Э понял меня.
- Проклятая слабость! Впрочем, никто никогда не узнает, что я вам
говорил. (517)
- Да я-то знаю, - сказал я ему в ответ, и мы разошлись.
Страх за Энгельсона и ужас перед какой-нибудь катастрофой, которая
должна была гибельно потрясти больной организм, заставили меня остановить
исполнение его проекта. Качая головой и с жалостью смотрел