к Маццини и спрашивал его мнения. Не странно ли опять?
Делают партии, составляют приговоры, пишут к Маццини - и все это помимо
меня, и все это по поводу событий, о которых неделю тому назад никто при мне
не смел заикнуться?
Проводивши Орсини, я взял лист бумаги и начал письмо к Маццини. Мне тут
открывался своего рода вемический суд и суд, который сам напрашивался. Я
на(512)писал ему, что Орсини мне говорил о своем письме и что, боясь, что он
не совершенно верно передавал дело, о котором он от меня никогда не слыхал
ни слова, хочу и рассказать ему дело и посоветоваться с ним.
Маццини тотчас отвечал. "Лучше было бы, - писал он, - покрыть все
молчанием, но вряд ли теперь возможно это для вас, а потому явитесь смело
обвинителем и представьте нам суд". "
Что я верил в возможность этого суда, - в этом была, может, последняя
моя мечта. Я ошибался и дорого заплатил за ошибку.
Вместе с письмом Маццини получил я письмо от Гауга, которому Маццини
(зная, что он со мной хорошо знаком) сообщил письмо Орсини и мое. Гауг после
нашей первой встречи в Париже служил у Гарибальди и отлично дрался под
Римом. В этом человеке было много хорошего и бездна неспетого и нелепого. Он
спал непробудным казарменным сном австрийского лейтенанта, как вдруг его
разбудила тревога венгерского восстания и венских баррикад. Он схватился за
оружие, но не с тем, чтоб бить народ, а с тем, чтоб стать в его ряды.
Переход был слишком крут и оставил кой-какие угловатости и недоделки.
Мечтатель и несколько опрометчивый человек, благородный до преданности и
самолюбивый до дерзости, бурш, кадет, студент и лейтенант, он искренно любил
меня.
Гауг писал, что он едет в Ниццу, и умолял ничего не предпринимать без
него. "Вы покинули родину и пришли к нам, как брат; не думайте, чтоб мы
позволили кому-нибудь из наших заключить безнаказанно ряд измен клеветой и
потом покрыть все это дерзким вызовом. Нет, мы иначе понимаем нашу круговую
поруку. Довольно, что русский поэт пал от пули западного искателя
приключений, - русский революционер не падет!"
В ответ я написал Гаугу длинное письмо. Это была моя первая исповедь -
я ему рассказал все, что было, и принялся его ждать.
...А между тем в спальной догорала, слабо мерцая, великая жизнь в
отчаянной борьбе с недугом тела и страшными предчувствиями. Я проводил день
и ночь возле кровати больной, - она любила, чтоб именно я (513) давал ей
лекарства, чтоб я приготовлял оранжад 50. Но--чью я топил камин, и когда она
засыпала покойно, у меня опять являлась надежда ее спасти.
Но бывали минуты тяжести невыносимой... Я чувствую ее худую,
лихорадочную руку, я вижу мрачный, тоскливый взгляд, остановленный на. мне с
мольбой, с упованьем... и страшные слова: "Дети останутся одни, осиротеют,
все погибнет, ты только и ждешь... Во имя детей - оставь все, не защищайся
от грязи, дай же мне, мне защитить тебя, - ты выйдешь чистым, лишь бы мне
немного окрепнуть физически... Но нет, нет, силы не приходят. Не оставь же
детей!" - и я сотни раз повторял мое обещанье.
В один из подобных разговоров Natalie вдруг мне сказала:
- Он писал к тебе? 51
- Писал.
- Покажи мне письмо.
- Зачем?
- Мне хочется видеть, что он мог тебе сказать. Я почти был рад, что она
заговорила о письме: мне страстно хотелось знать, была ли доля истины в
одном из его доносов. Я никогда не решилс
Делают партии, составляют приговоры, пишут к Маццини - и все это помимо
меня, и все это по поводу событий, о которых неделю тому назад никто при мне
не смел заикнуться?
Проводивши Орсини, я взял лист бумаги и начал письмо к Маццини. Мне тут
открывался своего рода вемический суд и суд, который сам напрашивался. Я
на(512)писал ему, что Орсини мне говорил о своем письме и что, боясь, что он
не совершенно верно передавал дело, о котором он от меня никогда не слыхал
ни слова, хочу и рассказать ему дело и посоветоваться с ним.
Маццини тотчас отвечал. "Лучше было бы, - писал он, - покрыть все
молчанием, но вряд ли теперь возможно это для вас, а потому явитесь смело
обвинителем и представьте нам суд". "
Что я верил в возможность этого суда, - в этом была, может, последняя
моя мечта. Я ошибался и дорого заплатил за ошибку.
Вместе с письмом Маццини получил я письмо от Гауга, которому Маццини
(зная, что он со мной хорошо знаком) сообщил письмо Орсини и мое. Гауг после
нашей первой встречи в Париже служил у Гарибальди и отлично дрался под
Римом. В этом человеке было много хорошего и бездна неспетого и нелепого. Он
спал непробудным казарменным сном австрийского лейтенанта, как вдруг его
разбудила тревога венгерского восстания и венских баррикад. Он схватился за
оружие, но не с тем, чтоб бить народ, а с тем, чтоб стать в его ряды.
Переход был слишком крут и оставил кой-какие угловатости и недоделки.
Мечтатель и несколько опрометчивый человек, благородный до преданности и
самолюбивый до дерзости, бурш, кадет, студент и лейтенант, он искренно любил
меня.
Гауг писал, что он едет в Ниццу, и умолял ничего не предпринимать без
него. "Вы покинули родину и пришли к нам, как брат; не думайте, чтоб мы
позволили кому-нибудь из наших заключить безнаказанно ряд измен клеветой и
потом покрыть все это дерзким вызовом. Нет, мы иначе понимаем нашу круговую
поруку. Довольно, что русский поэт пал от пули западного искателя
приключений, - русский революционер не падет!"
В ответ я написал Гаугу длинное письмо. Это была моя первая исповедь -
я ему рассказал все, что было, и принялся его ждать.
...А между тем в спальной догорала, слабо мерцая, великая жизнь в
отчаянной борьбе с недугом тела и страшными предчувствиями. Я проводил день
и ночь возле кровати больной, - она любила, чтоб именно я (513) давал ей
лекарства, чтоб я приготовлял оранжад 50. Но--чью я топил камин, и когда она
засыпала покойно, у меня опять являлась надежда ее спасти.
Но бывали минуты тяжести невыносимой... Я чувствую ее худую,
лихорадочную руку, я вижу мрачный, тоскливый взгляд, остановленный на. мне с
мольбой, с упованьем... и страшные слова: "Дети останутся одни, осиротеют,
все погибнет, ты только и ждешь... Во имя детей - оставь все, не защищайся
от грязи, дай же мне, мне защитить тебя, - ты выйдешь чистым, лишь бы мне
немного окрепнуть физически... Но нет, нет, силы не приходят. Не оставь же
детей!" - и я сотни раз повторял мое обещанье.
В один из подобных разговоров Natalie вдруг мне сказала:
- Он писал к тебе? 51
- Писал.
- Покажи мне письмо.
- Зачем?
- Мне хочется видеть, что он мог тебе сказать. Я почти был рад, что она
заговорила о письме: мне страстно хотелось знать, была ли доля истины в
одном из его доносов. Я никогда не решилс