я бы спросить, но тут она сама
заговорила о письме, я не мог переломить себя: меня ужасала мысль, что
сомнение все же останется, а может, и вырастет, когда уста ее будут
сомкнуты.
- Письма я тебе не покажу, а скажи мне, говорила ли ты что-нибудь
подобное?..
- Как ты можешь думать?
- Он пишет это.
- Это почти невероятно, он пишет это своей рукой? Я отогнул в письме то
место и показал ей... Она взглянула, помолчала и печально сказала потом:
"Подлец!"
С этой минуты ее презрение перешло в ненависть, и никогда ни одним
словом, ни одним намеком она не простила его и не пожалела об нем. (514)
Через несколько дней после этого разговора она написала ему следующее
письмо.
"Ваши преследования и ваше гнусное поведение заставляют меня еще раз
повторить, и притом при свидетеле, то, что я уже несколько раз писала вам.
Да, мое увлечение было велико, слепо, но ваш характер, вероломный, низко
еврейский, ваш необузданный эгоизм открылись во всей безобразной наготе
своей во время вашего отъезда и после, в то самое время, как достоинство и
преданность А росли с каждым днем. Несчастное увлечение мое
послужило только новым пьедесталом, чтоб возвысить мою любовь к нему. Этот
пьедестал вы хотели забросать грязью. Но вам ничего не удастся сделать
против нашего союза, неразрывного, непотрясаемого теперь больше, чем
когда-нибудь. Ваши доносы, ваши клеветы против женщины вселяют Александру
одно презрение к вам. Вы обесчестили себя этой низостью. Куда делись вечные
протестации в вашем религиозном уважении моей воли, вашей любви к детям?
Давно ли вы клялись скорее исчезнуть с лица земли, чем нанести минуту
горести Але? Разве я не всегда говорила вам, что я дня не переживу
разлуки с ним, что если б он меня оставил, даже умер бы, - я останусь одна
до конца жизни?.. Что касается до моего обещания увидеться когда-нибудь с
вами, - действительно, я его сделала - я вас жалела тогда, я хотела
человечески проститься с вами, - вы сделали невозможным исполнение этого
обещания.
С самого отъезда вашего вы начали пытать меня, требуя то такого
обещания, то другого. Вы хотели исчезнуть на годы, уехать в Египет, лишь бы
взять с собою самую слабую надежду. Когда вы увидали, что это вам не
удалось, вы предлагали ряд нелепостей, несбыточных, смешных, и кончили тем,
что стали грозить публичностью, хотели меня поссорить окончательно с
Алекс, хотели его заставить убить вас, драться с вами, наконец
грозили наделать страшнейших преступлений! Угрозы эти не действовали больше
на меня, - вы их слишком часто повторяли.
Повторяю вам то, что я писала в последнем письме моем: "Я остаюсь в
моей семье, моя семья - Александр и мои дети", и, если я не могу в ней
остаться, как мать, (515) как жена, я останусь, как нянька, как служанка.
"Между мной и вами нет моста". Вы мне сделали отвратительным самое
прошедшее.
Н. Г.
18 февраля 1852. Ницца".
Через несколько дней возвратилось письмо из Цюриха, Г возвратил
его назад нераспечатанным, письмо было послано страховое, с тремя печатями и
возвратилось назад с надписью на том же пакете.
"Если так, - заметила Natalie, - ему прочтут его". Она позвала к себе
Гауга, Тесье, Энгельсона, Орсини и Фогта и сказала им:
- Вы знаете, как мне хотелось оправдать Алек, но что я могу
сделать, прикованная к постели
заговорила о письме, я не мог переломить себя: меня ужасала мысль, что
сомнение все же останется, а может, и вырастет, когда уста ее будут
сомкнуты.
- Письма я тебе не покажу, а скажи мне, говорила ли ты что-нибудь
подобное?..
- Как ты можешь думать?
- Он пишет это.
- Это почти невероятно, он пишет это своей рукой? Я отогнул в письме то
место и показал ей... Она взглянула, помолчала и печально сказала потом:
"Подлец!"
С этой минуты ее презрение перешло в ненависть, и никогда ни одним
словом, ни одним намеком она не простила его и не пожалела об нем. (514)
Через несколько дней после этого разговора она написала ему следующее
письмо.
"Ваши преследования и ваше гнусное поведение заставляют меня еще раз
повторить, и притом при свидетеле, то, что я уже несколько раз писала вам.
Да, мое увлечение было велико, слепо, но ваш характер, вероломный, низко
еврейский, ваш необузданный эгоизм открылись во всей безобразной наготе
своей во время вашего отъезда и после, в то самое время, как достоинство и
преданность А росли с каждым днем. Несчастное увлечение мое
послужило только новым пьедесталом, чтоб возвысить мою любовь к нему. Этот
пьедестал вы хотели забросать грязью. Но вам ничего не удастся сделать
против нашего союза, неразрывного, непотрясаемого теперь больше, чем
когда-нибудь. Ваши доносы, ваши клеветы против женщины вселяют Александру
одно презрение к вам. Вы обесчестили себя этой низостью. Куда делись вечные
протестации в вашем религиозном уважении моей воли, вашей любви к детям?
Давно ли вы клялись скорее исчезнуть с лица земли, чем нанести минуту
горести Але? Разве я не всегда говорила вам, что я дня не переживу
разлуки с ним, что если б он меня оставил, даже умер бы, - я останусь одна
до конца жизни?.. Что касается до моего обещания увидеться когда-нибудь с
вами, - действительно, я его сделала - я вас жалела тогда, я хотела
человечески проститься с вами, - вы сделали невозможным исполнение этого
обещания.
С самого отъезда вашего вы начали пытать меня, требуя то такого
обещания, то другого. Вы хотели исчезнуть на годы, уехать в Египет, лишь бы
взять с собою самую слабую надежду. Когда вы увидали, что это вам не
удалось, вы предлагали ряд нелепостей, несбыточных, смешных, и кончили тем,
что стали грозить публичностью, хотели меня поссорить окончательно с
Алекс, хотели его заставить убить вас, драться с вами, наконец
грозили наделать страшнейших преступлений! Угрозы эти не действовали больше
на меня, - вы их слишком часто повторяли.
Повторяю вам то, что я писала в последнем письме моем: "Я остаюсь в
моей семье, моя семья - Александр и мои дети", и, если я не могу в ней
остаться, как мать, (515) как жена, я останусь, как нянька, как служанка.
"Между мной и вами нет моста". Вы мне сделали отвратительным самое
прошедшее.
Н. Г.
18 февраля 1852. Ницца".
Через несколько дней возвратилось письмо из Цюриха, Г возвратил
его назад нераспечатанным, письмо было послано страховое, с тремя печатями и
возвратилось назад с надписью на том же пакете.
"Если так, - заметила Natalie, - ему прочтут его". Она позвала к себе
Гауга, Тесье, Энгельсона, Орсини и Фогта и сказала им:
- Вы знаете, как мне хотелось оправдать Алек, но что я могу
сделать, прикованная к постели