се же не понимаю, отчего человек
обязан под опасением общего презренья не бояться шпаги противника, а может
бояться топора гильотины.
Казнь имеет ту выгоду, что ей предшествует суд, который может человека
приговорить к смерти, но не может отнять права обличить мертвого или живого
врага..;
В дуэли остается все шито и крыто - это институт, принадлежащий той
драчливой среде, у которой так мало еще обсохла на руках кровь, что ношение
смертоносных оружий считается признаком благородства, и упражнение в
искусстве убивать - служебной обязанностью.
Пока миром будут управлять военные, дуэли не переведутся; но мы смело
можем требовать, чтоб нам самим было предоставлено решение, когда мы должны
склонить голову перед идолом, в которого не верим, и когда явиться во весь
рост свободным человеком и, после борьбы с богом и властями, осмелиться
бросить перчатку кровавой средневековой расправе...
...Сколько людей прошли с гордым и торжествующим лицом всеми невзгодами
жизни, тюрьмами и бедностью, жертвами и трудом, инквизициями и не знаю чем -
и срезались на дерзком вызове какого-нибудь шалуна или негодяя.
Эти жертвы не должны падать. Основа, определяющая поступки человека,
должна быть в нем, в его разуме; у кого она вне его, тот раб при всех
храбростях своих. Я не принимал и не отказывался от дуэля. Казнь Г
была для меня нравственной необходимостью, физиологической необходимостью, -
я искал в голове верного средства мести и притом такого, которое не могло бы
его поднять. А уж дуэлем или просто ножом достигну я ее, - мне было все
равно.
Он сам надоумил. Он писал своей жене, а та, по обычаю, показывала
знакомым, что, несмотря на все, "я головой выше окружающей меня сволочи; что
меня сбивают люди, как Фогт, Энгельсон, Головин; что если б он мог увидеться
на одну минуту со мной, то все бы объяснилось", "он (то есть я) один может
понять меня", - и (511) это было писано после письма ко мне! "А посему, -
заключал поэт, - я всего больше желал бы, чтобы Г принял дуэль без
свидетелей. Я уверен, что с первого слова мы пали бы друг другу на грудь, и
все было бы забыто". Итак, дуэль предлагалась как средство драматического
примирения.
Если б я мог тогда отлучиться на пять дней, на неделю, я непременно
отправился бы в Цюрих и явился бы к нему, исполняя его желание, один, - и
жив бы он не остался.
Через несколько дней после письма, часов в девять, утром, взошел ко мне
Орсини. Орсини по какой-то физиологической нелепости имел страстную
привязанность к Эмме; что было общего между этим огненным, чисто-южным
молодым красавцем и безобразной, лимфатической немкой, я никогда не мог
понять. Ранний приход его удивил меня. Он очень просто, без фраз, сказал
мне, что весть о письме Г возмутила весь круг его, что многие из
общих знакомых предлагают составить jury dhonneur 48. При этом он стал
защищать Эмму, говоря, что она ни в чем не виновата, кроме в безумной любви
к мужу и в рабском повиновении; что он был свидетелем, чего ей все это
стоило. "Вам, - говорил он, - следует ей протянуть руку; вы должны наказать
виновного, но должны также восстановить невинную женщину".
Я решительно, безусловно отказался. Орсини был слишком проницателен,
чтоб не понять, что я мнения не переменю, а потому не настаивал.
Между прочим, говоря о jury dhonneur 49, он мне сказал, что уже писал
обо всей истории
обязан под опасением общего презренья не бояться шпаги противника, а может
бояться топора гильотины.
Казнь имеет ту выгоду, что ей предшествует суд, который может человека
приговорить к смерти, но не может отнять права обличить мертвого или живого
врага..;
В дуэли остается все шито и крыто - это институт, принадлежащий той
драчливой среде, у которой так мало еще обсохла на руках кровь, что ношение
смертоносных оружий считается признаком благородства, и упражнение в
искусстве убивать - служебной обязанностью.
Пока миром будут управлять военные, дуэли не переведутся; но мы смело
можем требовать, чтоб нам самим было предоставлено решение, когда мы должны
склонить голову перед идолом, в которого не верим, и когда явиться во весь
рост свободным человеком и, после борьбы с богом и властями, осмелиться
бросить перчатку кровавой средневековой расправе...
...Сколько людей прошли с гордым и торжествующим лицом всеми невзгодами
жизни, тюрьмами и бедностью, жертвами и трудом, инквизициями и не знаю чем -
и срезались на дерзком вызове какого-нибудь шалуна или негодяя.
Эти жертвы не должны падать. Основа, определяющая поступки человека,
должна быть в нем, в его разуме; у кого она вне его, тот раб при всех
храбростях своих. Я не принимал и не отказывался от дуэля. Казнь Г
была для меня нравственной необходимостью, физиологической необходимостью, -
я искал в голове верного средства мести и притом такого, которое не могло бы
его поднять. А уж дуэлем или просто ножом достигну я ее, - мне было все
равно.
Он сам надоумил. Он писал своей жене, а та, по обычаю, показывала
знакомым, что, несмотря на все, "я головой выше окружающей меня сволочи; что
меня сбивают люди, как Фогт, Энгельсон, Головин; что если б он мог увидеться
на одну минуту со мной, то все бы объяснилось", "он (то есть я) один может
понять меня", - и (511) это было писано после письма ко мне! "А посему, -
заключал поэт, - я всего больше желал бы, чтобы Г принял дуэль без
свидетелей. Я уверен, что с первого слова мы пали бы друг другу на грудь, и
все было бы забыто". Итак, дуэль предлагалась как средство драматического
примирения.
Если б я мог тогда отлучиться на пять дней, на неделю, я непременно
отправился бы в Цюрих и явился бы к нему, исполняя его желание, один, - и
жив бы он не остался.
Через несколько дней после письма, часов в девять, утром, взошел ко мне
Орсини. Орсини по какой-то физиологической нелепости имел страстную
привязанность к Эмме; что было общего между этим огненным, чисто-южным
молодым красавцем и безобразной, лимфатической немкой, я никогда не мог
понять. Ранний приход его удивил меня. Он очень просто, без фраз, сказал
мне, что весть о письме Г возмутила весь круг его, что многие из
общих знакомых предлагают составить jury dhonneur 48. При этом он стал
защищать Эмму, говоря, что она ни в чем не виновата, кроме в безумной любви
к мужу и в рабском повиновении; что он был свидетелем, чего ей все это
стоило. "Вам, - говорил он, - следует ей протянуть руку; вы должны наказать
виновного, но должны также восстановить невинную женщину".
Я решительно, безусловно отказался. Орсини был слишком проницателен,
чтоб не понять, что я мнения не переменю, а потому не настаивал.
Между прочим, говоря о jury dhonneur 49, он мне сказал, что уже писал
обо всей истории